Андрей Посняков 
Битва за империю

Царьград – 5

Андрей Посняков
Битва за империю

Глава 1
29 мая 1453 г. Константинополь

Все мы умрем, человеки, и нету такого, кто жребий
Знает свой смертный и то, будет ли завтра он жив.
Паллад

Прозрачная луна тихо плыла над городом, притаившимся, замершим словно бы в ожидании смерти. Все вокруг замерло, стихло, даже в лагере турок не было слышно ни звука. И все же, все же в воздухе висело некое беспокойство, некое томительное ожидание чего‑то непоправимого, страшного. И еще в этот предрассветный час сильно хотелось спать.
Алексей Пафлагон, молодой человек лет тридцати, с копной светлых волос, выбивающихся из под шлема, протер слипавшиеся глаза и взглянул со стены вниз, на залитые дрожащим серебряным светом позиции турок. Потом перевел взгляд на городские укрепления, на груды камней, на пушки, на длинные медные стволы, изрыгающие знаменитый «греческий огонь»… Пушек было куда меньше, чем у турок. Много, много меньше. Как и защитников – у турок султана Мехмеда – около сотни тысяч, здесь же, на стенах, не набиралось и восьми, включая наемников‑генуэзцев. Да‑а…
Алексей – Лекса, как звали его близкие друзья и любимая супруга Ксанфия – вздохнул и, зябко поеживаясь, поправил на плечах богатый, расшитый золотом плащ. Специально такой надел, чтобы в сутолоке боя было хорошо видно командира – Алексей, протокуратор сыскного секрета константинопольского эпарха, вывел на вверенный ему базилевсом участок городских стен всех своих лучших людей. И назначил десятниками тех, кому доверял – старых друзей‑коллег: Иоанна, Панкратия, Леонтия… Леонтий… Его брат‑близнец, Лука, погиб ровно три года назад, и Алексей до сих пор почему‑то считал себя виновным в его гибели, хотя тогда все сложилось само собой… Парню просто‑напросто не повезло – судьба. И все же, все же было в том давнем случае нечто такое, необъяснимое…
Тишину разорвали барабаны, цимбалы, волынки! Заорали, засвистели, дико захохотали турки, ударили пушки, и ядра с воем пронеслись над головами защитников великого города Константина. А некоторые ударились в стену, снова, как и в продолжение всей осады, откалывая от нее большие куски.
И тут же во всех городских церквях тревожно зазвонили колокола!
– Ал‑ла‑а‑а‑а‑а!!!
С жуткими воплями, при свете чадящих факелов бросилась на штурм вражеская пехота! О, сколько их было! Неисчислимые тысячи, в сравнении с которыми защитники Ромейской империи казались лишь жалкой горсткой.
Факелы быстро приближались, вот уже можно стало разглядеть отдельные фигуры, осадные башни, лестницы…
– Ал‑ла‑а‑а‑а!!!
Алексей поднял руку, с удовлетворением осматривая своих людей – деловитых, собранных, в надежных доспехах, с мечами, алебардами, пиками, выкованными лучшими оружейниками города. Сам протокуратор был в миланских латах, почти в полном доспехе, только нижнюю часть – на ноги – не надел, чтоб не стесняли движений. Хорошие были латы – легкие, удобные, прочные и – сделанные на заказ, по мерке – сидели на молодом человеке словно влитые. Что и говорить, мастер Антонио из Милана уж постарался, показал, что не зря отправлял к ромеям своих подмастерий. Те собирали заказы, снимали мерки, потом, на генуэзских кораблях, с оказией, отправляли доспехи. Дорого, безумно дорого – но латы того стоили! Тем более – за эти заплатил сам базилевс, подарок, так сказать!
– Ал‑ла‑а‑а!!!
В свете вражеских факелов было хорошо видно, как нападавшие забрасывали глубокий ров мешками с песком… и трупами своих бойцов! Осажденные метко пускали стрелы, да и крепостная артиллерия не молчала, пусть там и не было таких мощных пушек, как турецкая бомбарда венгерского мастера Урбана… Да, много европейских мастеров‑оружейников работали на турок – юный султан Мехмед платил щедро, очень щедро.
– Ал‑ла‑а‑а‑а!!!
Защитники города посылали в нападающих тучи стрел, и почти каждая их них находила свою цель… и это оказалось на руку туркам! Ров наконец‑таки был засыпан, не столько мешками, сколько трупами, по ним легко прошли остальные – о боже, они, казалось, не убывали! Наоборот, становились все многочисленней!
Вот уже, словно жадные загребущие руки, потянулись к стенам лестницы… Сверху на них полетели камни, полилась кипящая смола из чанов… Эх! Не хватало людей – некому было поддерживать огонь под котлами, некому подтаскивать с улиц камни! Хотя…
Вот они, камни! Какие‑то совсем юные ребята, почти дети, кое‑как притащили их, привезли на тачках…
Алексей оглянулся:
– Вы кто?
– Нас послал Епифан! – улыбнулся чумазый мальчишка. – Он сказал…
И тут шальная вражеская стрела навылет пронзила ему грудь!
– …сказал… – Парень упал и тут же умер на глазах у всех.
– Мы отомстим за него, – глухо прошептал кто‑то.
Совсем рядом рявкнула турецкая бомбарда. С грохотом отвалился изрядный кусок стены и в пролом, словно саранча, хлынули турки, поддерживаемые стрелами лучников из осадной башни.
– Мануил! – Алексей взмахнул рукою. – Вот цель для всех наших пушек!
– Понял тебя, командир! – Старый артиллерист Мануил, за свою жизнь где только не воевавший, пригнулся, пропуская над головой очередной заряд стрел, потом высунулся из‑за крепостного зубца, наводя орудие – пусть калибр и небольшой, но для осадной башни вполне достаточный, – обернулся к своим парням (на этом участке стены имелось еще десять небольших пушек):
– Сделайте поправку на ветер! Приготовились? Пли!
Бабах!!!
Почти одновременно ударили пушки. С осадной башни с треском посыпались доски и бревна, попрыгали вниз черные фигурки людей, и вот уже само сооружение, словно бы охнув, тяжело завалилось наземь.
– С нами Господь и святой Георгий! – радостно закричал Алексей. – Иоанн, Панкратий! Лучникам – не спать! Мануил, – бросьте пока пушки, все к камням! Валите их на головы!
Обламывая вражьи лестницы, пробивая головы туркам, полетели вниз тяжелые камни.
– Так вам! Так! С нами святой Константин!
– Ал‑ла‑а‑а‑а!!! Ал‑ла‑а!! Ал‑ла…
Летели со стен стрелы, копья и пули из совсем уж мелких ручниц. Время от времени рявкали пушки. Лились на головы осаждавших потоки горячей смолы. Вторая осадная башня, подобравшаяся к укреплениям слишком близко, вдруг ярко вспыхнула, подожженная греческим огнем.
– С нами крестная сила!
На турецкой стороне вдруг снова запели трубы, забили барабаны. И враги, получив сигнал к отступлению, быстро отошли назад.
– Святой Константин! Святая София! С нами крестная сила!
Защитники города ликовали! Еще бы – отбить такой штурм.
Подбежав, десятник Иоанн, тряхнув светлыми кудрями, радостно ударил Алексея по плечу, сильно ушибив руку об латы. Закричал, не замечая боли:
– Победа! Победа, Лекса! С нами святой Георгий!
– Не говори «гоп», – протокуратор покривил губы. – Все еще только начинается, парень! Лучше отправь своих людей – их тех, кто половчее – вниз. Там есть упавшие со стен наши – раненых тащите сюда через пролом, да побыстрее, нам надо еще успеть его заделать.
– Есть, командир!
– Мануил! Готовь камни.
Эх, мало, мало было людей! Довольно протяженный участок стены, оборона которого была поручена Алексею и его людям, сейчас казался голым. Сюда бы еще человек сто, а лучше – сто пятьдесят. Но нет… Увы, жители столицы ромеев – глупцы! – в большинстве своем проявляли мало желания защищать свой родной город. Плебс ненавидел богатых, зажиточные же питали ненависть к плебсу, и все вместе дружно ненавидели знать, нагло пьющую кровь простолюдинов. И многие, очень многие, откровенно ждали турок! Вот придет султан, уж он‑то наведет порядок, порубит головы зарвавшимся богачам! А нам‑то, простым людям, что терять? Проливать кровь ради того, чтобы богатые твари богатели и дальше? Чтоб и дальше наливались жиром, устраивали оргии за наш счет? Нет уж, дудки!
Кстати, и самые уважаемые люди не имели ничего против турок, открыто осуждая императора за заигрывание с Западом! «Лучше полумесяц, чем папская тиара!» – примерно так выразился командующий имперским флотом – комес – Лука Нотара! Сам командующий! У Алексея, кстати сказать, по роду службы имелись насчет него некоторые сомнения… слишком уж откровенно комес расхваливал турок. И вовсе не производил впечатление глупца. Да, фанатик, но не глупец. Подкупили или что‑то пообещали? Скорее, и то, и другое.
– Мы принесли пятерых, один совсем плох, – вернувшись, доложил Иоанн. – Да, еще и Леонтий ранен.
– Быстро засыпайте камнями пролом! Леонтий… – Алексей повернулся, но тут же подозвал Иоанна снова: – Что там с убитыми турками? Чем вооружены, как одеты?
– Как сброд! – презрительно ухмыльнулся парень. – Так же и вооружены.
– Ясно, это башибузуки, – Алексей, не удержавшись, вздохнул. – Султан бросил их заполнять собой рвы! Боюсь, следующая атака будет куда как кровопролитнее.
– Ты думаешь…
– Конечно, будет! – уходя, протокуратор уверенно мотнул головой.
Проследив, как закладывают камнями пролом, он быстро спустился вниз, в башню, где был устроен перевязочный пункт. Запах крови, стоны раненых, молодые монахи – санитары. Их прислал отец Георгий Кардай, настоятель церкви Хора и давний друг Алексея. Славный, славный парень! Впрочем, слово «парень» не очень‑то подходит для духовного лица.
– Леонтий!!!
– Алекс… Алексий… – раненый слабо улыбнулся и тут же, застонав, закрыл глаза.
Протокуратор подозвал монаха:
– Что с ним?
– Перебит позвоночник, господин, – устало доложил монах. – К тому же стрела пробила легкое. Боюсь, мы ничем ему уже не поможем!
Ничего больше не говоря, Алексей сел рядом с раненым… Тот открыл глаза:
– Алексий…
– Молчи, молчи, брат! Я посижу с тобой… Сейчас тебя перевяжут! Эй, монахи!
– Нет! – с неожиданной силой умирающий сжал Алексею руку. – Священника! Позови… священника… Исповедоваться… Ах, Господи! Дай чуть‑чуть потерпеть!
Священник нашелся тут же – в окровавленной рясе, с перевязанной, висевшей на грязной тряпице рукою.
– Что, и вам досталось, святой отец?
– Как всем нам, как всем нам.
Бегло перекрестившись, он склонился над раненым.
Протокуратор отошел в сторону, чтобы не мешать таинству. Черты лица его заострились, в светлых серовато‑зеленых глазах стояла ненависть к грозному, рвущемуся в город врагу. Эх, раньше надо было что‑то думать! А сейчас… Когда такое войско…
– Господин, он зовет вас! – священник отвлек Алексея от горьких мыслей.
Леонтий улыбался!
– Я ухожу… Смею надеяться, в рай. Не так уж сильно я и грешил… Алексий… – умирающий замолчал, собираясь с силами. – Лука… мой брат… Не вини себя…
– Я не виню, что ты…
Леонтий закусил губу – он явно не хотел умирать раньше времени, словно бы желая сообщить приятелю что‑то важное.
– Гаргантида… старуха с Галаты… Ведьма… Она знает!
И вновь замолчал, теперь уже – навсегда. Умер, устремив открытый взгляд к закопченным крепостным сводам. Умер. На то и война…
Не глядя ни на кого, молодой человек вышел на улицу, поднялся обратно на стену. И поднес к глазам запястье левой руки… словно бы желая взглянуть на часы. И хмыкнул – опять этот жест! Из той, прошлой жизни. Сколько лет прошло, а все еще не забылся…
Алая утренняя заря уже занималась где‑то за Золотым Рогом, за Галатой и Перою, пока еще робко, этаким тусклым багрово‑кровавым светом. Месяц стал почти совсем прозрачным, побледнели звезды…
И снова загрохотали турецкие пушки! С воем пронеслись над головой ядра, гнусно‑протяжно затрубили трубы. Новая атака! Господи, дай удержаться!
– Готовьтесь, парни! С нами Господь и Святая София!
И снова противник с воплями бросился на штурм. Со стены было хорошо видно, как бегут к заваленным трупами башибузуков рвам целые сонмища врагов, как тащат лестницы, катят осадные башни… Вот снова затрубили трубы. Враги остановились, словно бы выжидая чего‑то…
Послышался страшный грохот, взрыв, от которого тут же заложило уши! С жутким воем метеоритом пронеслось над головами залегших турок огромное ядро, выпущенное из бомбарды Урбана. Ударило, проломив целый участок стены, в который тут же с воем бросились турки!
Прорвутся! Они сейчас прорвутся! Вломятся в город, захватят башни, откроют ворота… Нет!
– Иоанн, остаешься на стенах! Панкратий, бери своих людей – и за мной.
Выхватив из ножен меч, Алексей быстро побежал вниз, чувствуя, как грохочут за спиной башмаки последовавших за ним воинов.
– С нами крестная сила!
А турки уже прорвались, выплеснулись в город, воя, рыча, размахивая над головами саблями!
– Ал‑ла‑а‑а!!! Ил‑ал‑ла‑а‑а‑а!!!
Много! Человек триста, не меньше.
– Ну я вам покажу – алла! – глухо пробормотал Панкратий.
– Вперед, – оглянувшись, негромко скомандовал Алексей и, взмахнув мечом, бросился в гущу врагов, раздавая налево и направо удары.
– С нами Бог и Святая София!
Сразу несколько человек взмахнули саблями. Латы выдержали удары! Мастер Антонио постарался на славу.
Ловко парировав направленный в голову выпад, Алексей ударил противника в шею – тот сразу зашатался, упал, и молодой человек тут же достал второго – не такие уж и ярые бойцы оказались эти турки!
Удар! Удар! Удар!
Есть! С нами Святая София!
Однако на месте упавших тут же оказались еще несколько человек, эти уже действовали осторожней, издалека, копьями… Оп!
Завидев целящегося в него арбалетчика, Алексей тут же бросился наземь. «Болт» – короткая арбалетная стрела со стальным наконечником – штука такая, что не помогут никакие латы. С близкого расстояния – вообще прошибет насквозь!
Ага… Вот, просвистела!
Рванувшись вперед в прыжке, Алексей достал арбалетчика острием меча и тут же развернулся к остальным… Господи, как же их много! Что ж, по‑видимому, придется умирать… И тогда нужно подороже продать свою жизнь! А ну‑ка…
– Базилевс! Святая София – базилевс с нами!
Алексей удивленно вскинул голову – турки позорно бежали, охваченные с двух сторон тяжелыми катафрактариями императорской гвардии! Те взяли их с наскока – в копья! О, как верещали вражины! Любо слушать. А базилевс… Сам базилевс, пятидесятилетний император ромеев Константин Палеолог Драгаш, верхом на вороном коне, вел свою гвардию в бой, неудержимо тесня прорвавшихся в город турок!
– С нами Святая София!
– Базилевс с нами!
Кто не успел бежать, тот был перебит. Суровая правда войны. В конце концов никто сюда не звал эту гнусную мразь!
Ликуя, защитники города окружили своего императора:
– Да здравствует базилевс!!! Слава императору Константину!
Сняв сверкающий шлем, император передал его оруженосцу и выпрямился в седле во весь рост.
– Слава государю, слава!
Ветер развевал за его плечами пурпурный плащ, а над головами гвардейцев‑катафрактариев гордо реяло желто‑красное имперское знамя и хоругвь с черным двуглавым орлом.
– Слава императору Константину!
Государь улыбнулся, и вдруг взгляд его упал на Алексея.
– Протокуратор Пафлагон? А ну, подойди же сюда, друг мой!
Молодой человек, спрятав в ножны меч, поклонился и встал на одно колено:
– Большая честь для меня говорить с вами, мой император!
– Пустое, – базилевс покривился, умело сдерживая нетерпеливо дрожавшего коня сильной и властной рукою. – Хвала Святой Софии, мы отбили и эту атаку. Но штурм еще не окончен и, кто знает, что еще будет? – император посмотрел на Алексея с неожиданной улыбкой. – Ты, мой верный Пафлагон, кажется, еще не рыцарь?
– Нет, государь.
– Так я сейчас это исправлю…
Вытащенный императором клинок сверкнул в лучах восходящего солнца и медленно опустился на плечо молодого чиновника.
– Отныне ты, Алексий Пафлагон, рыцарь Ромейской империи! – с чувством произнес базилевс. И тихо добавил: – Быть может, последний ее рыцарь.
И снова громыхнул гром – ударила пушка Урбана!
И снова вой труб, звон цимбал и утробный гул волынок. Враги, османы, снова пошли на штурм и со стены, куда быстро забрался новоявленный рыцарь, были видны сверкающие латы турок и зеленое знамя пророка.
На этот раз турок вел в бой сам султан.
– Ничего, – ухмыльнувшись, протокуратор посмотрел на своих пушкарей. – А ну‑ка, парни, задайте‑ка им перцу!
Мануил улыбнулся… Да так и осел – черная стрела пробила старому вояке горло!
– Огонь! – с ненавистью глядя на идущих на штурм турок, тут же скомандовал Алексей.
И снова завертелась кровавая мельница битвы! Враги лезли по лестницам, обстреливали осажденных из пушек и стрелами – с осадных башен, перли неисчислимою силой.
– Ал‑ла! Ал‑ла! Ал‑ла!
А защитников между тем становилось все меньше и меньше. Кто‑то был убит, кто‑то ранен, и никто – никто! – не приходил им на смену.
– Надо было открыть здесь винные лавки! – подмигнув Иоанну, пошутил Алексей. – Все бы пьяницы пришли – было бы кому хотя бы подносить камни.
– Если б не упились до того! – Иоанн улыбнулся… И упал, сраженный осколком ядра!
И некогда было скорбеть! Некогда плакать! Вражины уже лезли на стены!
– Ал‑ла! Ал‑ла‑а‑а!
Вот один, забравшись до конца лестницы, бросился прямо на копья, и тут же, пронзенный, умер с презрительной улыбкой и именем Аллаха на устах. Его судьбу повторил второй… третий…
– Янычары… – с ненавистью прошептал Алексей. – Эти не отступают… Ладно! Значит, придется их поубивать. Всех!
И, размахнувшись мечом, отрубил показавшуюся над крепостной стеной голову. И засмеялся – а не лезь, куда не просят!
Янычары лезли тихо, без воплей, лишь грозно сверкали глазами да скалили зубы – красивые молодые парни, светлоглазые белокурые бестии, некогда христианские мальчики, полученные султаном по «налогу кровью».
– Ал‑ла‑а‑а!!!
– Ал‑ла‑а‑а‑а!!! – это кричали уже позади, в городе!!!
– Они прорвались! – захлебываясь кровью, прохрипел Панкратий. – Прорвались… Про…
Да, турки уже были в Константинополе! Уже неслись жутким кровавым ураганом по его улицам, заполоняли площади, врывались в дома…
Враги уже были повсюду! На стенах, под стенами, за стенами – везде! На соседней башне горделиво стоял какой‑то гигантского роста турок, держа в руках реющее зеленое знамя!
– Ал‑ла! Ал‑ла‑а‑а‑а!
Поистине осталось лишь подороже продать свою жизнь!
Алексия вдруг кольнуло: свои! Ксанфия, сын Арсений… Успели ли они убраться в Галату с остатками наемников Джованни Джустиани? Джустиани обещал, если что, помочь. Он неплохой парень, этот генуэзец, но хватило ли времени? А вдруг – не хватило?!
Домой! Прорываться домой! Тут, похоже, все уже кончено.
Ну конечно, кончено – кому это и знать, как не Алексею? Константинополь будет повержен именно в этот день – история сослагательного наклонения, увы, не знает. Алексей, Лешка – об этом прекрасно знал. И ничего не мог изменить, лишь принял меры к спасению семьи. И влился в ряды защитников. Потому что не мог поступить иначе. Потому что здесь были его друзья, потому что это был его город. И пусть враги победили, но он сделал все что мог, поступить по‑другому было бы трусостью и предательством, а таких здесь имелось во множестве и без Лешки… Лексы…
Боже! Домой, скорее домой! Узнать наверняка, что со своими? Кажется, еще можно прорваться…

Спрыгнув вниз, Алексей надел на голову тюрбан какого‑то турка и, подобрав чью‑то саблю, заменил ею меч. И, влившись в ряды турок, громко, вместе с ними, закричал:
– Ал‑ла‑а‑а!!!
Над захваченным городом реяло зеленое знамя, и солнце, казалось, померкло, и турецкий султан Мехмед – двадцатилетний юноша с красивым и жестоким лицом – в окружении ликующих янычар верхом на белом коне въехал в храм Святой Софии.
А позади, за ним, несли насаженную на копье окровавленную голову Константина Палеолога – последнего императора некогда великой империи.
– Ал‑ла‑а‑а!!! Ал‑л‑ла‑а‑а!!!

Дом, слава богу, оказался пуст – лишь зияли пустыми глазницами окна. Пройдя в залу, Алексей достал из тайника деньги, нет, не серебряные ромейские монетки – «беленькие»‑аспры, а полновесные венецианские золотые – дукаты, или, как их здесь называли, цехины. Двадцать штук – в пояс! Для спасения семьи хватит, а больше в этом городе уже нечего и некого спасать.
Снаружи, на улице, послышался девичий визг, крики и грубый хохот. Поправив на голове тюрбан, Алексей выскочил из ворот – все равно турки никак не миновали бы его дом, слишком уж зажиточно тот выглядел, настоящий дворец.
– Эй, парни, давай сюда! – ощерясь, по‑тюркски закричал протокуратор. – Клянусь Аллахом, здесь есть чего взять.
Захватчики – числом около десятка – оторвались от своей жертвы, рыжей полураздетой девчушки лет пятнадцати или того меньше, которую явно собирались вот прямо на десятерых и поделить, изнасиловать.
– Откуда ты, друг? – удивленно переспросил один из турков – высокий худой усач.
– Из сотни Енгибара! – выкрикнув первое попавшее на ум имя, Алексей подбоченился, положив руку на эфес сабли, и, требовательно оглядев воинов, тряхнул головой. – А вы кто?
– Вот уж не думал, что сотня Енгибара уже здесь, – задумчиво проговорил усач. – Как же вы успели‑то?
– А вы больше ворон считайте!
– Ла‑а‑адно, – усач неожиданно улыбнулся, похоже, что он был среди остальных главным. – Так, говоришь, в этом доме много добра?
– Хватит на всех и еще останется!
– А что ж ты не взял?
– Так не унести! Говорю же – не унести.
Где‑то неподалеку послышались громкие вопли и стук копыт.
– Поспешим же! – прислушиваясь, озабоченно крикнул усатый. – Не то как бы нам не остаться без добычи!
– Не останетесь, – Алексей ухмыльнулся. – Город большой, добычи хватит на всех. Хвала Аллаху, что мы его наконец захватили! Аллах акбар!
– Аллах акбар! – хором выкрикнули воины и все как один бросились во двор.
– Эй, эй! – закричал им вослед протокуратор. – Девку хоть оставьте побаловаться! Вы‑то еще успеете.
Подбежав, он крепко ухватил несчастную за веревку, наброшенную ей на шею.
– А, забирай… – подумав, махнул рукой державший девку юнец и, бросив веревку, побежал вслед за остальными. По пути оглянулся, предупредил:
– Смотри, она кусается!
– Ничего… зубы‑то пообломаю.
Турок скрылся в воротах.
Рыжая девчонка со страхом посмотрела на нового повелителя.
– Ты кто? – спросил тот по‑гречески.
– Господин, пожалуйста, не убивайте меня! – упав на колени, взмолилась девушка. – Я буду вам верной рабою.
– Ага, верной, – молодой человек пристально осматривал местность, соображая, куда теперь деваться. – Ты ж, говорят, кусаешься!
Девчонка сверкнула глазами и, не успел Алексей опомниться, как та выхватила у него из‑за пояса кинжал…
Если б не латы!
– Ну ты и стрекоза! – Протокуратор схватил девушку за руку, и в этот момент из‑за угла вылетели конные турецкие воины – сипахи.
Зарябило в глазах от разноцветных одежд, красные бунчуки на коротких пиках казались фонтанами крови. У седел коней качались отрубленные человеческие головы.
– Красивая девка! – закружив, поцокал языком толстый рыжебородый сипах. – Красивая, вах! И, верно, еще девственница!
Его приятели гнусно заржали.
– Какая девственница? Клянусь Аллахом, мы только что отымели ее вдесятером! – столь же громко захохотал Алексей. – Все мои друзья сейчас там, в этом богатом дворце… а я вот вожусь с ней. Думаю удавить… Или нет! Лучше продам. Кстати, вы не купите? Всего две серебряхи, а?
Сипахи развеселились еще сильнее:
– Э, дорогой! Думаю, вряд ли ты ее сейчас продашь. Лучше уж удави, здесь таких девок – тысячи! Говоришь, в этом дворце твои приятели?
– Да, там…
– Хороший дворец, и… Аллах ведь велел делиться?! Полагаю, там хватит на всех… А ну‑ка за мной, парни!
Весь отряд устремился к воротам, ведущим в уютный, засаженный деревьями и цветами дворик. Такой милый, родной… Впрочем, сейчас было не время для сентиментальных эмоций.
– Ты ловкая девушка, – усмехнулся молодой человек. – И напрасно думаешь, будто я буду тебя убивать.
– А что, отпустишь? – девчонка зло сверкнула глазами, темно‑синими, как грозное грозовое небо.
– Отпущу, – Алексей развязал веревку. – Иди куда хочешь… Только вряд ли тебе сейчас есть куда идти – везде в городе турки. Согласно обычаям войны, султан Мехмед отдал им Константинов град на три дня.
– Турки… – девушка рванулась в сторону, но вдруг резко остановилась. – А ты что же сам‑то, не турок?
– Нет. Я такой же, как и ты.
– Ага… А тюрбан? А сабля?
– Актеры тоже иногда носят разные странные вещи. Ну, что стоишь?
– Думаю, что дальше делать, – честно призналась девушка.
– А нечего тут думать – уходить надо!
– Куда?
– Да хотя бы в Галату!
– Думаешь, там турок нет?
– Если и есть, то гораздо меньше. Как вот только туда перебраться… Слушай, там, в бухте, ведь должны быть лодки.
Девчонка оживилась:
– Я знаю одного лодочника. И его лодку.
– Тогда идем. Постой… Нет, нет, не ерепенься, так надо!
Молодой человек ловко набросил веревку обратно на тонкую девичью шею и подмигнул:
– Тебя хоть как зовут‑то, рыженькая?
– Анна. Я вообще‑то зеленщица.
– Зеленщица… Укропом, что ли, торгуешь?
– Латуком. И укропом тоже.
– Ну идем, Аннушка. Запомни, я – злой турок, а ты – моя пленница. Соответственно, так себя и веди, как кого увидишь.

После смерти базилевса, весть о которой разлетелась по обреченному городу с быстротой выпущенного из пушки ядра, всякое организованное сопротивление прекратилось. Нет, кое‑какие разрозненные отряды еще сражались, засев где‑нибудь в развалинах у старой стены Константина, но основная масса населения – обыватели – затихарились по своим домам, страстно желая лишь одного – пересидеть грабежи и разбои, а уж потом, когда все несколько устаканится, выразить всю свою покорность новому императору – турецкому султану Мехмеду. Что надо обычному простому человеку? Дом, кое‑какое барахлишко, побольше жратвы – а уж какая там власть на дворе – дело десятое.
Турецкий флот – огромные галеры под зелеными флагами – уже давно пришвартовался к берегу, и экипажи судов вместе со всеми предались беззастенчивому грабежу. Кстати, спонтанно придуманная Алексеем маскировка оказалась очень даже неплохой и ни у кого не вызывала никаких подозрений. Ну ведет себе какой‑то воин рыжую пленницу‑девку, кому какое дело – куда? А что один – так мало ли, что он там с ней сотворить хочет? В подобном случае лишних людей уж никак не надобно.
Лодку отыскали быстро – в гавани, на берегу, и у причалов – виднелось множество челноков.
– Который – твоего знакомого? – усмехнувшись, спросил Алексей. – Мы ведь не разбойники и не будем брать чужого, верно?
Анна усмехнулась:
– Экий ты… Вон, видишь, тот перевернутый челнок с красною полосою.
– Ну вижу.
– Так это он! Пошли. Я знаю, где весла.
Перевернув челнок, беглецы столкнули его на воду, забрались… По совету протокуратора, Аннушка взялась за весла, а сам Алексей, натянув пониже тюрбан, вальяжно развалился на корме, помахивая обнаженной саблей.
С высокой кормы стоявшей поблизости галеры на них со смехом показывали пальцами:
– Эй, хорошо устроился, друг! С такой гурией – прямо в рай можно!
– Туда и плывем, братья!
– А сабля, саблей‑то зачем махать – неужто эта рыжушка не слушается?
– Да слушается, куда ей деваться? А сабля так… Мух отгонять!
– Ох, и шутник же ты, парень! Как там в городе?
– Весело! А вы чего здесь?
– Так вахта! Ничего, сменимся, свое наверстаем!
– Слава султану Мехмеду!
– Слава! Слава! Слава!

Вот и противоположная сторона бухты Золотой Рог. Стены, распахнутые настежь ворота, знаменитая Генуэзская башня.
Завидев редкого прохожего, Алексей поспешно скинул тюрбан:
– Эй, приятель! Где здесь остановился мессир Джованни Джустиниани?
Прохожий – тщедушный старик‑итальянец в смешных разноцветных штанах‑чулках – шоссах – подозрительно посмотрел на кричащего.
– Как там в городе?
– Плохо. Турки!
– Турки и здесь. А Джустиниани был во‑он в той корчме, за башней. Видишь, дом с синими воротами?
– Вижу.
– Это и есть корчма. Только вряд ли ты там найдешь генуэзцев. Там видели турок.
– Турок?
Больше не обращая внимания на старика и даже забыв про Анну, протокуратор со всех ног бросился к корчме.
Вот и стена, кусты, синие ворота… И валяющийся во дворе мусор – обрывки одежды, гусиные перья, какие‑то разбитые горшки… И никого! Похоже, здесь тоже уже разграбили все что можно.
А в кустах, у ворот, валялись трупы убитых!
Охваченный самыми нехорошими предчувствиями, Алексей подбежал к дому и рванул на себя дверь… под ноги ему выкатился капустный кочан… Нет, не кочан! Отрубленная человеческая голова!
Алексей наклонился… И почувствовал себя так, словно бы получил удар обухом по затылку – это была окровавленная голова светловолосого мальчика лет девяти… Это была…

Глава 2
30 мая 1453 г. Константинополь
Нежить

Что ты за Вакх и откуда?
Клянусь настоящим я Вакхом,
Ты мне не ведом…
Юлиан Отступник.
На пиво

…Голова его сына!
Арсений! Господи! Господи! Как же так?!

Алексей похоронил сына утром, отыскав среди прочих убитых и его обезглавленный труп. Похоронил в общей могиле, вместе со всеми – слишком уж много было здесь мертвых, чтобы копать каждому отдельную яму. Какие‑то люди, по‑видимому, прятавшиеся неподалеку, вышли, стали помогать, и братская могила была готова уже к полуночи.
Ночь выдалась звездной и чистой. Мерцающая лунная дорожка пересекала бухту Золотой Рог, словно пресловутая цепь, которая так и не смогла стать непреодолимой преградой для турецких судов. Турки перетащили свои галеры посуху. С той стороны, из города, доносился гул грабежа, женский истошный визг и радостные вопли захватчиков. Рыжая Анна привела священника, отца Поликарпа, и тот как мог утешал страждущих.
Алексей чувствовал себя, будто в кошмарном сне. Так ведь бывает, что снится какая‑то гадость, гнусь какая‑то, и никак, никак не можешь проснуться. Сын… Арсений… Господи, как же так? Как же? Что, что здесь произошло, в этом, казалось бы, относительно безопасном месте? И где Ксанфия? Где… Среди убитых ее не оказалось, а это сейчас означало куда более худшую участь. Как видно, преследуя наемников Джустиниани, в корчму ворвался турецкий отряд, и, как они это обычно делают, вырезал всех, кроме детей и женщин – тех обращали в рабство. Детей и женщин… Но – Арсений! Ему едва исполнилось девять лет… И он наверняка бросился на защиту матери… прямо под турецкую саблю!
О, Господи, Господи…
Застонав, Алексей обхватил голову руками, и только ласковое слово священника вернуло его в этот мир.
– Не печалься, сын мой, – негромко говорил отец Поликарп. – Всем им сейчас лучше, чем нам. Лучше прочти молитву.
Молодой человек так и сделал, и долго, до самого рассвета, молился, как и все собравшиеся здесь. А утром похоронили мертвых. Отец Поликарп глухо читал заупокойную молитву, все плакали.
– Ты искал какую‑то женщину? – после похорон тихо спросила Анна.
– Да. Жену.
– Среди убитых ее нет?
– Нет… И я не знаю, что с ней. Зато знаю, что с сыном… Лучше б не знать!
Алексей с яростью ударил кулаком в стену.
– Тихо, тихо, – девушка погладила его по плечу и взяла за руку. – Идем со мной.
– Куда? – молодой человек неожиданно для себя улыбнулся – тоже еще, нашлась утешительница! Впрочем, а разве это плохо?
– Я знаю одну ясновидящую, здесь, в Галате, – Анна улыбнулась, поправив рыжую прядь. – Она поможет тебе узнать, где твоя супруга.
– А зачем… – Алексей вздрогнул: и в самом деле – зачем? Зачем знать, что любимая жена мертва? Так хоть есть надежда… Нет, лучше все же знать! Быть может, Ксанфия жива, в плену, терпит гнусные издевательства турок… Арсения, Сеньку, уже не вернешь, но если можно спасти жену…
– Веди! – поправляя саблю, протокуратор тряхнул головой и, простившись со священником, быстро зашагал вслед за рыжей девчонкой.
Отец Поликарп благословил их крестным знамением.

С той стороны бухты до сих пор доносились вопли разнузданного неистовства грабежа. Султан отдал своему воинству город всего на три дня, и каждый сейчас спешил урвать свою долю. Турки врывались в дома, убивали, насиловали, грабили, и не один житель сильно пожалел сейчас, что в свое время не вышел на стены… Хотя бы для того, чтобы найти там свою смерть, она все ж таки была бы лучше, чем то, что творилось сейчас, когда на твоих глазах насиловали жену, уводили в рабство детей.
Стон, стон стоял над некогда великим городом, потерявшим свое величие уже давно, задолго до прихода турок. От церкви Хора поднимался в небо густой черный дым – что‑то горело, может быть, сама церковь, а может, расположенный рядом квартал. Такие же дымы, только поменьше, виднелись во всех частях города.
– О Господи! Наш город сгорит! – обернувшись, с ужасом прошептала Анна и тут же, горделиво выпрямившись, добавила: – Лучше гибель, чем турецкое рабство!
– Боюсь, турки быстро потушат все пожары, – усмехнулся молодой человек. – И сделают Константинополь своей столицей, а все ее церкви – мечетями, из которых главная будет – Айя‑Софийе!
– Тьфу, тьфу! – девушка заплевалась. – Какие ужасы ты пророчишь, Алексий! Никогда такого не будет, я верю, никогда. Вот увидишь, мы еще соберем силы и выбьем турок обратно!
– Ага… – Алексей не выдержал и издевательски рассмеялся. – Хочешь сказать – Запад нам поможет?
– Поможет! Обязательно поможет! Римский папа, поляки, немцы, богатые итальянские города…
– Ну да, ну да… Посмотри вокруг, девушка! Ты видишь, Галата, где живут в основном генуэзцы, пострадал гораздо меньше, чем город. Что бы это значило, а?
– Да ну тебя, – Анна упорно не хотела верить в худшее. – Вон, видишь домик? Нам туда.
Они свернули на тенистую, усаженную платанами и липами улочку, такую мирную, спокойную, тихую, словно бы не было никакого нашествия, не было штурма, не было многих тысяч убитых и угнанных в самое жестокое рабство. Домик – беленый, с крытой соломою крышей, скорее даже его можно было бы назвать просто хижиной – стоял на углу улицы, под сенью высоких раскидистых вязов. Невысокий плетень с каким‑то развешанным для просушки тряпьем, калитка на ременных петлях, копающиеся в пыли индюшки… Да, судя по индюшкам, турок здесь еще не было. Да, похоже, вообще никого здесь не было – хижина с распахнутой настежь дверью и темными подслеповатыми оконцами производила впечатление брошенной. Если б не индюки…
– Эй‑гей, бабушка Гаргантида! Ты дома?
Немного подождав, но так и не дождавшись ответа, Анна, не колеблясь, толкнула калитку:
– Спит, наверное.
Они уже подходили к распахнутой двери дома, как вдруг на пороге неожиданно возникла старуха – страшная, худющая, словно сама смерть, с морщинистым смуглым лицом, крючковатым носом и пронзительными черными глазами. Настоящая ведьма!
– Бабушка Гаргантида, мы пришли, чтобы…
– Зачем? – взглянув на Алексея, старуха вдруг осклабилась, словно волчица – вот‑вот зарычит.
– Что – зачем? – не поняла девушка. – А, ну так я и говорю, мы пришли, чтобы…
– Зачем ты привела с собой нелюдь? – ведьма посмотрела на протокуратора с явным страхом.
– Послушай‑ка, это ты меня, что ли, так обозвала? – обиделся Алексей. – Так еще не ясно, кто из нас больше на нелюдь похож.
– Он хороший человек, бабушка! Он меня спас и…
– Помолчи, девка! – старуха взмахнула рукой, и отброшенная неведомо какой силой Анна в ужасе отлетела к плетню.
Протокуратор взялся за саблю:
– Ах ты руки распускать, старая ведьма! Ну погоди же!
– Постой, постой… – настороженно ухмыльнулась Гаргантида. – Я вовсе не хотела тебя обидеть, просто сказала – что есть, что сейчас вижу.
– Хм, интересно, что же ты видишь?
– Да и как можно обидеть того, кого нет?
– То есть как это – нет? – Молодой человек в растерянности опустил саблю. – Как это – нет, я тебя спрашиваю!
– А так… – бабка прищурилась. – Я тебя просто не вижу… так, маячит перед глазами какая‑то дымка. Ты – нежить!
– Но‑но! – снова рассердился Алексей. – Нежить не нежить, а постоять смогу… и за себя и вон, за нее, – он кивнул на девчонку. – За что ты ее ударила?
– Не ударила, а послала прочь, – ведьма вздохнула. – Нечего ей слушать то, что не нужно. Уходите оба!
– Ну уж нет! – рассвирепел молодой человек. – Никуда я не пойду! Не пойду. Пока не узнаю… кое‑что о моих близких.
– Ты действительно хочешь все знать? – неожиданно спокойно спросила старуха.
Алексей кивнул:
– Да, хочу!
– Тогда иди в дом, что уж с тобой поделать? – сделав приглашающий жест, ведьма обернулась. – А ты, девица, подожди во дворе, во‑он, в тенечке.
Анна кивнула:
– Подожду, подожду, бабушка Гаргантида. Только уж ты сделай милость, помоги.
– Хм, помоги, – снова ухмыльнулась старуха. – Как поможешь‑то нежити?
Протокуратор на этот раз сдержался.
Внутри хижины властвовала полутьма, проникавший сквозь маленькие оконца свет падал на глинобитный пол желто‑зелеными пыльными полосками, почему‑то казавшимися застывшими, твердыми. Их невольно хотелось обойти, чтобы невзначай не споткнуться.
– Садись! – прикрыв за собой дверь, распорядилась бабка.
Незваный гость послушно уселся на узкую – у стены – лавку и с любопытством осмотрелся вокруг. Хижина как хижина – ничего необычного, исключая белевший над дверью рогатый коровий череп да многочисленные пахучие травы, развешанные пучками по стенам.
Наклонившись, бабка вытащила из‑под лавки большой медный таз, поставила на стол, налила воду из большого кувшина.
Алексей с удивлением следил за всеми ее манипуляциями. В конце концов, чем черт не шутит? Может, и подскажет, где находится Ксанфия? Ну или хотя бы – жива ли?
– Хочу спросить…
– Помолчи! – поставив кувшин на стол, резко обернулась ведьма. – Я сама скажу тебе все… все, что сейчас увижу.
Взяв колченогий табурет, она поставила его напротив лавки, на которой сидел гость. Уселась. И, положив руки на колени, долго смотрела молодому человеку в глаза. Долго, очень долго – пока Алексею не надоела эта игра в гляделки.
– Ну, что скажешь? – нетерпеливо спросил он.
– А то и скажу, – бабка нахмурилась. – Ты – нежить! Тебя нет! Просто нет, понимаешь? Ты уже умер, а вот когда родился… Странно, но я этого даже не вижу!
Ну еще бы… Гость усмехнулся. Знала б ты, бабка, всю правду! Ни за что б не поверила, несмотря на все свое колдовство.
– Ты сказала, я умер. Почему? Я же – вот он!
– Не все что мы видим – истинно, – философски заметила Гаргантида. – Ты – только кажешься мне… и всем… и себе!
– Вот как? Только кажусь? Ничего себе! – Алексей хмыкнул и неожиданно для себя рассмеялся.
– А ты не смейся, – охолонула его хозяйка. – Позволь спросить, ты ведь сражался с турками?
– Как и все, кому не безразлична судьба родного города, я был на городских стенах! – с некоторым пафосом отозвался гость.
– Там ведь была великая сеча, не так ли?
– Да не то слово!
Бабка хитро прищурилась:
– И ни одна стрела не поразила тебя? Ни пушечное ядро, ни копье, ни меч и ни сабля? Так?
– Так… – согласно кивнул молодой человек. И в самом деле, в последние годы ему на редкость везло. Даже вот взять хоть вчерашний штурм – был в самом пекле, и ни одной царапины!
– А твои друзья, те, кто был рядом? Они ведь все погибли, так?
– Ну так… – протокуратор осунулся, опустил голову.
– А ведь они умерли вместо тебя, – негромко произнесла ведьма. – Так всегда и бывает… ежели есть кто рядом с нежитью, то…
– Что?! – Алексей вскинул глаза и схватился за саблю. – Что ты такое несешь?!
– Не кричи. Лучше послушай.
– Так я слушаю! Но…
– Молчи! Если б ты был живым, твоя смерть нашла бы тебя вчера на городских стенах. А она тебя искала, я вижу… И, не найдя, забрала твоих друзей. Тех, кто бы рядом… Что ты сверкаешь глазами?! Да, это ты, именно ты, виновник их гибели! И вот еще… Ты ведь, кажется, ищешь свою жену?
– Да! И хотел бы не выслушивать бог знает что, а узнать о ее судьбе! Если ты, конечно, можешь это сказать.
– Могу, – кивнула старуха. – Только боюсь тебя огорчить…
– Что?! – Алексей взмахнул саблей. – Что с ней? Говори, старая, иначе я отрублю тебе голову!
– Что ж, хочешь знать – слушай. Ее убили сегодня, – жестко сказала ведьма. – Глумились, пытали, потом содрали кожу… С живой!
– Что?!!!
– Несчастная долго мучилась, пока один из турков, сжалившись, не заколол ее копьем. Хочешь посмотреть, как это было? Изволь! Загляни в этот таз.
Словно завороженный, Алексей подошел к столу… Посмотрел… И тут же отпрянул в неописуемом ужасе:
– Нет! Нет!!! Нет!!! Как ты это проделала, ведьма?
– Не суть… Успокойся! Я хотела спросить – у вас были дети?
Гость не отвечал, пока старуха не провела над его головою руками. Только тогда он очнулся, осмотрелся вокруг, словно зомби:
– Где я? Кто ты, бабка? О, Господи… Ксанфия!!!
– Я спрашивала – у вас были дети?
– Да, сын… Был. Господи – был…
– А больше не рождались?
– Нет.
– Вот видишь! – с каким‑то торжеством воскликнула Гаргантида. – От нежити не могут быть дети.
– Да что ты все заладила – нежить, нежить! – Алексей взорвался, но тут же поник головою. – Впрочем, теперь уж все равно.
– Нет, не все равно, – с неожиданной мягкостью прошептала старуха. – Я чувствую – ты человек не нашего мира. И, наверное, знаешь, как все изменить, а?
Молодой человек передернул плечами, взглянув на ведьму с ужасом… и неожиданно проснувшейся надеждой.
– Да, знаю, – тихо заметил он. – Только я не знаю день. Тот, в который все началось… или, как ты говоришь – кончилось.
– В тот день кто‑то умер вместо тебя. Вспоминай!
– Постараюсь… – Алексей снова обхватил голову руками и, прикрыв глаза, задумался… Впрочем, долго не думал – чего тут было думать‑то? Он и так корил себя за тот случай последние года три… да – три. Конечно, Лука!
– Лука? – переспросила ведьма. – Когда это было?
– Три года… Да, ровно три года назад.
– Верно! – Гаргантида развела руками, словно прогоняя нечто, носившееся в воздухе, и склонилась над тазом. – Три года и один день. Подойди сюда! Смотри. Вспоминай.
Алексей заглянул в воду, увидев среди сияющего туманного марева зеленую листву лип и каштанов на тихой улочке…

Глава 3
29 мая 1450 г. Константинополь

Всякая жизнь человека падение. Лишь удержаться
Можешь на миг, а умрешь – сразу лишишься всего.
Паллад

…Близ Золотых ворот.
Солнце светило так ярко, что приходилось надвигать на самый лоб широкополую шляпу, одетую специально для такой вот погоды – чтоб не слепило глаза. Среди буйной зелени каштанов и лип весело пели птицы, разноцветные бабочки порхали над кустами сирени и роз, о какой изумительный запах стелился над всей улицей, пьянящий, словно вино, этот изысканный аромат, казалось, даже можно пить.
Почувствовав жажду, Алексей поискал глазами харчевню. Она должна была быть где‑то поблизости, харчевня «Зеленая ветка», именно там была назначена встреча. Ага, вот она! Уютный полуподвальчик с липовой веткой над входом. Дом – четырехэтажный, доходный, за ним виднелся купол церкви Иоанна Студита, золотом сиял на солнце православный крест.
Осенив себя крестным знамением, Алексей поправил на плечах шелковый плащ и спустился в харчевню.
– Что угодно дорогому гостю? – бросился к нему сам хозяин, добродушного вида толстяк – еврей или сириец. – Вино? Жареная рыба? Оливки?
– Вино? – протокуратор рассеянно уселся за стол. – А какое у тебя вино?
– Для вас найдется самое изысканное, мой господин! Изволите приказать принести?
Трактирщик согнулся в поклоне.
– Что ж, давай, – осматриваясь, кивнул молодой человек.
Харчевня казалась пустой, до обеда было еще далеко, и внутри никого не было, если не считать толстяка хозяина да мальчишки‑слуги, деловито протиравшего пол мокрой тряпкой.
Отпив принесенного хозяином вина, Алексей бросил в рот маринованную оливу и, заев ее овечьим сыром, задумался. Интересно, что все ж таки удалось раскопать близнецам? Порученное им дело было не особенно сложным, но очень и очень деликатным, поскольку касалось людей самого высшего круга – вельмож. Опять, опять делались большие деньги на людских пороках! Кто‑то организовал целую сеть публичных домов, домов самых фешенебельных, не для простолюдинов, куда просто с улицы невозможно было проникнуть. И жрицами любви в этих домах были не простые падшие женщины, а представительницы самых именитых фамилий. Таких нельзя было принудить – их можно было только завлечь, и завлечь отнюдь не деньгами…
Алексей заказал еще одну кружечку – вино действительно оказалось вкусным, терпким, ароматным, легким, с этакой небольшою кислинкой – как раз то, что нужно в жаркий весенний – а, по сути, уже летний – день.
Если не деньгами – то чем? Шантажом? Очень может быть. Волнующим запахом опасности и тайны? Тоже весьма вероятно. Еще чем? Слишком уж стало их много, этих веселых домов, и даже самые высокопоставленные чиновники и самые богатые купцы не без оснований беспокоились за честь своих жен и дочерей! Весь этот разврат нужно было немедленно пресечь… Но пресечь очень и очень осторожно, чтобы, не дай бог, не всплыло чье‑нибудь имя!
– Вы уже здесь, господин начальник? – с легким смешком осведомился спустившийся в подвальчик Лука… Или Леонтий. Нет, все ж таки Лука – он куда более смешливый, чем брат.
Лука и Леонтий, двадцатилетние веселые парни, кудрявые, белокурые – Алексей про себя звал их «Электрониками», – они уже несколько лет трудились в сыскном ведомстве, «секрете» по‑местному, в том, что располагался у форума Быка, и уже достигли чинов старших тавулляриев. На службе парней ценили, особенно после того, как после надоевшего всем прощелыги Злотоса начальником – протокуратором – отдела Быка был назначен Алексей Пафлагон, давно уже зарекомендовавший себя в глазах самого высокого начальства и самого императора. Вот и сейчас Алексей лично курировал сие деликатное дело. И использовал близнецов как бывших артистов – те запросто умели изобразить любого, от пьяного простолюдина до напыщенного вельможи.
– Ну, что скажете, парни? – заказав коллегам вина, негромко поинтересовался протокуратор.
И тут же не выдержал, рассмеялся – уж больно расфуфыренно были одеты сейчас близнецы, изображавшие молодых итальянских дворян. Узенькие штаны‑чулки – шоссы – разноцветные, сине‑красные и желто‑полосато‑зеленые – плотно обтягивали ноги, короткие бархатные курточки с вышитыми напыщенными гербами едва прикрывали зад, на шеях обоих юношей сверкали самоварного золота цепи в палец толщиной – этакие нувориши, купившие дворянское звание от силы пару лет назад. Да, еще не забыть бархатные береты с пышными плюмажами из страусовых перьев, у Леонтия – желтый, у Луки – темно‑голубой. Этакие вот исключительно модные молодые люди, нечто среднее между самовлюбленными павлинами и попугаями.
– Мы получили приглашение, – глядя в глаза начальству, промолвил Леонтий. – Как ты и просил – на троих.
– Алексий, тебе никак не стоит с нами идти! – неожиданно сверкнул глазами Лука. – Дело очень опасное. Бывают и трупы!
– Считаете меня трусом? – протокуратор усмехнулся. – Или – старым напыщенным дураком, только и годным, чтобы составлять хвалебные отчеты?
– Нет. – Парень несколько смешался. – Просто не вижу смысла, к чему тебе рисковать? Мы и так сделаем все, верно, Леонтий?
– О да.
– Или… или ты нам больше не доверяешь?
Алексей положил руки на плечи молодым коллегам:
– Доверяю, доверяю, парни! Однако, поймите – это очень, очень деликатное дело, малейшая неловкость, и… Вы ведь не знаете в лицо всех высокопоставленных вельмож?
– Нет…
– А я – знаю. Всех! Ну или почти всех. Встречались при дворе, и очень даже часто. Запомнил.
– Но и они запомнили тебя, Алексий! Могут узнать! Это опасно, очень опасно.
– Не узнают, – Алексей усмехнулся. – Есть у меня одна знакомая актриса, которая может так загримировать, поставить голос, походку, жесты и все прочее, что… Впрочем, вы ее знаете.
– А, Мелезия, – протянул Лука. – Так ведь она, кажется, уже больше не актриса. Торговлею занимается, сама говорила, я ее как‑то встречал. Выглядит – во!
– Ну если она называет свою наглую спекуляцию и контрабанду торговлей – это ее дело, – рассеянно отозвался протокуратор. – Только вы‑то ей не верьте, не забыла она еще свое старое ремесло, нет, не забыла. Ну, что еще выяснили? Небось станете говорить про шантаж, про сладкое чувство недозволенности, на которое так хорошо ловятся молоденькие дурочки?
– И про это тоже, – Леонтий поставил кружку на стол. – Но, мне кажется, не это главное.
– Так‑так‑так‑так‑так, – насторожился Алексей. Этот серьезный парень, Леонтий, частенько говорил очень дельные вещи. – А ну, давай выкладывай все свои думки!
– Понимаешь, Алексий, даже не знаю, как и сказать, – волнуясь, начал Леонтий. – Вот мы с Лукой в последнее время много общаемся с теми, кого ты называешь «золотой молодежью», и хочу заметить – с ними стало что‑то не так! Сыновья и дочери крупных чиновников, богатых купцов, даже священников – все они кичатся друг перел другом тем, чего раньше стыдились! И ладно бы родительским богатством, так ведь нет – еще и похотью, распутством, бесстыдством! Знаешь, даже девичья честь считается в их кругу пороком, над которым открыто смеются. Скажу больше, уже и жить девушке с девушкой, а юноше с юношей – не считают за грех! Наоборот – этим хвастают, скажи, Лука!
– Да, братец прав, – необычно серьезно подтвердил второй близнец. – Откуда только такие уроды берутся?
– Неправильно спросил! – усмехнулся протокуратор. – Вопрос в другом – кто их такими делает? Вот его‑то мы и должны отыскать. Где у вас назначена встреча?
– У ипподрома. Мы сказали, что явимся с нашим приятелем, рыцарем Ансельмом де Монсиньи из Нормандского герцогства.
– Почему именно из Нормандского? – удивленно спросил Алексей.
– А больно уж оно далеко – поди проверь, есть ли там такой рыцарь?
До вечера оставалась еще уйма времени, однако и дел было много. Заехать домой, предупредить, чтоб не ждали к ночи, затем отыскать Мелезию, переодеться, изменить внешность и все такое прочее.

* * *

Дома, в не так давно пожалованном императором Константином дворце с балконом на море, Ксанфия весь последний год наводила уют и порядок: наняв бригаду каменщиков и плотников, что‑то перестраивала, оббивала стены шелковой тканью, спланировала и разбила садик с прудом и посыпанными желтым песком дорожками. Алексей в домашние дела не лез – некогда было.
– Милый, ты слышал о мессире Франческо Чезини из Турина? – едва Алексей, вернувшись, успел скинуть шляпу и плащ, как в его кабинет вбежала Ксанфия.
– О любовь моя, – поцеловав жену в щеку, протокуратор невольно залюбовался ею, глядя краем глаза в зеркало.
Высокая, стройная, синеглазая, с копной соломенно‑золотистых волос, она казалась живым воплощением древней богини любви. Алексей встретил ее еще девчонкой и полюбил на всю жизнь. На всю жизнь…
– А где сын? – вспомнив, поинтересовался молодой человек. – Опять, поди, носится по всему саду? Или спит? Что‑то его не слышно.
– Играет со сверстниками в лото. Я отпустила его в гости к соседям, ну, к тем милым людям…
– А, к Каллистам.
– Да, к ним. Няня тоже там. – Ксанфия улыбнулась. – Пусть привыкает к общению. Да и вообще – год, другой – и пора отдавать его в школу!
– В школу? – Алексей громко расхохотался. – Побойся Бога, о несравненная супруга моя! Да что же такого страшного сотворил этот пятилетний ребенок, что ты хочешь загнать его в школу? Чтоб его там бил палкой злобный учитель?
– Я давно замечала – у тебя очень странные представления об образовании, – покривила губы женщина. – Я не зря спросила тебя о мессире Франческо. Его школа – лучшая в венецианском квартале, да, пожалуй, и во всем городе.
– Да что ты говоришь?
– Все дети чиновников и богатых негоциантов учатся там! И наш сын – тоже будет.
– Но не в пять же лет!
– Дети быстро растут. И уже пора поговорить с мессиром Чезини.
– Поговорю, как скажешь, – Алексей со смехом поднял вверх руки. – Вот прямо сегодня и заеду в венецианский квартал, как раз по пути будет. Где найти его школу?
– Спросишь – каждый покажет, – наклонившись, Ксанфия поцеловала супруга в губы.
Алексей обнял жену, усадил на колени, оба принялись целоваться, долго и страстно, а руки протокуратора уже скользили по застежкам платья… вот расстегнули, скользнули под воротник, ощутив ласковую теплоту шелковистой кожи, вот – спустили одежду с плеча, обнажили грудь… вторую…
– О, что ты делаешь, муж мой? – закатывая глаза, томно прошептала Ксанфия.
– Хочу унести тебя в спальню, – Алексей поцеловал жену прямо в пупок.
– Так уноси же… Чего ж ты ждешь?
Резная дверь спальни, мягко закрылась за влюбленной супружеской парой. Чуть слышно скрипнуло ложе…

* * *

Школу мессира Франческо Чезини из Турина протокуратор отыскал быстро. Добротное двухэтажное здание, выстроенное из розоватого камня, располагалось почти напротив площади Феодосия, за высокой оградой, окружавшей тенистую тисовую аллею. Изысканные, украшенные резьбою ворота, вальяжный привратник, приглушенные детские голоса…
– Что вам угодно, синьор? – негромко поинтересовался привратник. Еще далеко не старый, мускулистый, с пристальным взором, он больше напоминал хорошо натасканного охранника.
– Я ищу мессира Франческо Чезини из Турина, – Алексей улыбнулся. – Говорят, это его школа.
– Именно так, синьор, – привратник поклонился. – Что у вас за дело?
– Хочу устроить в его школу сына.
– Похвальное желание. Боюсь только, что сейчас все места заняты.
– Не сейчас. Через год или даже позже.
– Это другое дело. Прошу вас, я сообщу господину. Как о вас доложить?
Алексей назвался и вслед за привратником зашагал по аллее, поднялся по высоким ступеням портика в прохладную гулкую залу с расписанным библейскими темами потолком.
– Прошу подождать, – слуга кивнул на обитую темно‑красной парчою скамью и исчез за колоннами.
Пользуясь возникшей паузой, протокуратор с любопытством рассматривал роспись, и, чем дольше смотрел, тем интереснее ему становилось. Надо сказать, что изображенные на потолке сюжеты касались Святого Писания довольно своеобразно, схематически, что ли. Сцены лишь угадывались, намечались, зато все персонажи были выписаны чрезвычайно тщательно, с такими анатомическими подробностями, которые были бы более уместны в каком‑нибудь веселом доме, нежели в храме знаний.
– Господин примет вас, синьор, – показавшись из‑за колонн, сообщил привратник. – Прошу, проходите. Хозяин ждет вас в своем кабинете.
Мессир Франческо, скорее, производил самое благоприятное впечатление – представительный, импозантный, холеный, с благородной сединой на висках и аккуратно подстриженной бородкой. Умное волевое лицо, а глаза – черные, с глубоко запрятанною хитринкой.
– Хотите отдать нам своего сына, уважаемый господин Пафлагон? – синьор Чезини потер руки, и этот жест его почему‑то сильно не понравился Алексею, как, впрочем, и фраза: ну что это значит – «отдать нам своего сына»? А может, не стоит торопиться?
– Вижу, вас терзают сомнения? – мягко улыбнулся хозяин школы. – Позвольте узнать, сколько лет вашему сыну?
– Пять, мессир.
– Пять… Уже вполне осознанный возраст.
– А не рановато?
– Нет, нет, что вы! Многие дети вполне достойных господ приходят к нам как раз в этом возрасте. Так что приводите свое чадо, синьор, о цене договоримся.
Мессир Франческо снова потер руки… все тем же радостно‑паучьим жестом. Ну как же: новый ученик – новые деньги. И опять этот жест не понравился протокуратору, хотя в общем‑то, надо признать, владелец школы произвел на него весьма благоприятное впечатление. А, кстати, можно будет навести о нем справки, да‑да!
– Не смею вам больше надоедать, мессир. – Встав, Алексей вежливо попрощался и, слегка поклонившись, покинул учебное заведение.
Игравшие во дворе дети – лет восьми–десяти – тоже произвели на него очень даже приятное впечатление: все хорошо одетые, веселые, раскованные… пожалуй, даже слишком. Ничего, уж собственного‑то ребенка можно и дома строжить. Протокуратор улыбнулся и, подозвав служебную коляску, уселся на мягкое сиденье, приказав вознице не очень гнать – сиденья‑то мягкие, а вот рессоры… их, можно сказать, что и не было вовсе.
Перед тем как повозка свернула к ипподрому, Алексей резко оглянулся – вдруг показалось, что кто‑то внимательно смотрит ему вослед. Кто‑то из школы? Мессир?
Миновав усаженную каштанами площадь Константина, протокуратор проехал мимо ипподрома к гавани Юлиана, однако не остановился и там, приказав вознице гнать к Феодосийской бухте. Вот там и вышел, и, натянув на глаза шляпу, отправился прямиком в порт.
Несмотря на близость турецкой угрозы, гавань шумела многолюдством: грузчики, моряки, проститутки, мелкие торговцы, рыболовы, мальчишки, нищие – кого здесь только не было! Шум толпы, кричащие чайки, ветер, наполнявший паруса кораблей, уходивших далеко‑далеко, к горизонту, белокрылые помоечницы‑чайки, солнечные зайчики на пенно‑бирюзовых волнах. Море!
Невольно полюбовавшись открывающимся видом, Алексей свернул к неприметному двухэтажному домику – одной из многочисленных торговых контор. Прямо за распахнутой настежь дверью, в небольшой приемной, сидел служитель – молодой чернявый парень лет шестнадцати, рядом с ним, слева, виднелась ведущая на второй этаж лестница, на которой, прямо на ступеньках, сидели два дюжих молодца и старательно чистили оружие, один – устрашающих размеров меч, второй – алебарду.
– Что угодно, господин? – служитель зыркнул глазами и тут же радостно заулыбался. – Господи, какие люди! Сам господин протокуратор! Давненько не заглядывали. Может, велеть принести винца?
– Здравствуй, Фрол, – ухмыльнулся Алексей. – Мелезия здесь?
– А что?
– Срочно бы повидаться.
Фрол растянул губы в улыбке:
– А Епифан вам не нужен?
– Пока нет.
– Так его сейчас и нету, занят. А Мелезия… Прошу наверх, господин! Эй, вы, там, пропустите.
Подобрав оружие, молодцы вежливо посторонились, исподволь осматривая протокуратора цепкими взглядами профессиональных охранников.
Поднявшись по узкой лестнице на второй (точнее сказать – первый, обычный, русский первый этаж здесь, как и везде в Европе, этажом не считался) этаж, Алексей тихонько постучал в обитую железными полосками дверь, судя по комплекции досок, вполне способную выдержать удар какой‑нибудь не слишком большой бомбарды.
– Заходите.
Мелезия оставалась все такой же, разве что волосы сильно выгорели, точнее – специально подставлялись солнцу, как того требовала итальянская мода. Этакое вот мелирование. Ничего, кстати, смотрелось вместе с большими шоколадно‑карими глазами и смугло‑золотистой кожей. Сидя перед зеркалом, девушка старательно выщипывала брови.
– Все хорошеешь! – войдя, улыбнулся гость.
– Ого! – увидев отражение вошедшего в зеркале, Мелезия тоже растянула губы в улыбке. – Давненько тебя не было. Кстати, за предупреждение спасибо. Без тебя бы точно нас надули, как цыгане лошадь.
– Спасибо в стакане не булькает и в кармане не звенит, – чмокнув девушку в щеку, протокуратор уселся рядом, на небольшую софу.
– Вот что мне всегда в тебе нравилось, так это способность сочинять разные странноватые фразы, довольно, кстати, меткие, – засмеявшись, Мелезия потянулась к стоявшему здесь же, на небольшом столике, серебряному кувшину. – Выпьешь вина?
– О как! Уже на серебре кушаем!
– Ну пока только пьем, – девушка ловко разлила густое рубиновое вино в два синего тонкого стекла бокала на высоких изящных ножках.
Алексей щелкнул по стеклу ногтем и ухмыльнулся:
– Контрабандный товар. Скажу загадочным словом – артефакт! Откуда? Флоренция? Генуя? Пиза?
– А если я скажу, что наш?
– Тогда еще хуже – а где же клеймо? – протокуратор поднял бокал над головой и прищурился. – А нету клейма‑то! Ну молодцы, ловко подделывать научились.
– Да эти бокалы ничуть не хуже тех, что делают в императорских мастерских! – Мелезия возмущенно сверкнула глазищами. – А может, даже и лучше!
– Где только таких мастеров находите?
– Места надо знать… Так ты за этим и пришел? Выспросить насчет мастеров? – оглянувшись на дверь, девчонка сурово сдвинула брови. – Так знай – ничего не скажу, хоть пытай! Да, ты оказал нам покровительство, но все имеет предел.
– Ох, Мелезия, – Алексей громко расхохотался. – Красивая ты девка! И вдобавок – умная да хитрая, ну прямо лиса. Не беспокойся, ничего я у тебя пытать не буду… Хотя… Привязал бы сейчас тебя к ложу, стащил платье, эх…
– Знаешь, я бы тоже не против, – Мелезия погладила гостя по щеке и нежно поцеловала в губы. Потом сплюнула на пол. – Только не сейчас. Дел – выше крыши. Так ты за долгом пришел? – девушка кивнула на стоявший на подоконнике сундучок. – Возьми, там как раз для тебя – мы умеем быть благодарными.
Протокуратор не стал строить из себя бессребреника, в конце концов, он не так уж и мало делал для всей этой компании – Мелезии, Епифана и оказывавшего им покровительство Владоса Костадиноса, рыжего афериста, негоцианта, пройдохи… и давнего своего друга.
– Двадцать дукатов, – пересчитав деньги, Алексей убрал их в кошель. – Неплохо.
– Ты же знаешь, мы умеем быть щедрыми. Так что, в расчете?
– Почти…
– Почти? – Мелезия оторвалась от зеркала, удивленно застыв с медными щипчиками в руках. – Что‑то это на тебя не похоже. Мало? Ну извини, добавим.
– Нет, не в деньгах дело, – гость покачал головой. – Нужна твоя консультация… как бывшей актрисы. Поможешь? С переодеваниями, жестами, мимикой.
– Ах, это? Ну так бы сразу и сказал! – девушка с видимым облегчением расхохоталась. – Опять куда‑то собрался? Не спрашиваю – куда и зачем. Скажи лишь одно, что там будет за общество?
– Самое высшее, – мягко улыбнулся гость.

Ближе к вечеру снующие около ипподрома люди могли наблюдать некоего расфуфыренного франта верхом на сером, в яблоках, коне. Загнутые длинноносые башмаки, узкие штаны‑шоссы, одна штанина желтая, в красную полоску, другая – зеленая, с черными квадратиками, на груди бархатной темно‑голубой куртки – вамса – герб – лилия с единорогом – на шее, как и положено, толстая золотая цепь – жазеран – алый, ниспадающий небрежными складками плащ с золотыми нормандскими львами, усыпанные драгоценными перстнями пальцы, черные, тщательно завитые кудри, бритое надменное лицо, берет с длинным павлиньим пером, на поясе – короткий меч в золоченых ножнах. Экий вальяжный господин, по всей видимости – иностранец. Сей господин явно кого‑то ждал, ибо спешился напротив церкви Святой Ирины и, глазея по сторонам, время от времени с нетерпением поглядывал на быстро синеющее небо.
– Тебя и не узнать, Алексей! – наконец подъехали к нему двое точно таких же франтов, правда вот кони у них были явно похуже. Постояли, посмеялись, о чем‑то поговорили… Дождались четвертого… И – вжик! Унеслись, ускакали, словно бы их здесь и не было.
Проводника Алексей не знал, тот явно не принадлежал к высшему обществу, хотя и одет был на европейский манер, с претензией, в узкие панталоны и куцую курточку. И все же, и все же. Манера держаться, взгляд, жесты – все выдавало в незнакомце всего лишь слугу, пусть даже и облеченного высоким доверием своего таинственного хозяина.
Ехали долго, наверное с час, пока совсем не стемнело, причем Алексей прекрасно видел, что провожатый водит их по одному и тому же месту – в районе венецианского квартала. Видать, выжидал время до темноты. А потом поворотил коня к какому‑то отдельно стоявшему особняку, не столь уж и большому, остановил коня, оглянулся:
– Нам сюда, господа. Прошу!
Дворик оказался так себе, бедноватый, да и дом при ближайшем рассмотрении – облупленным и старым, это было видно даже в призрачном свете луны. Как‑то не очень вязался он с высшим обществом.
Чуть слышно скрипнула дверь, вынырнули откуда‑то из темноты трое дюжих молодцов. Протокуратор положил руку на эфес меча.
– О, не беспокойтесь, это всего лишь слуги. Они позаботятся о ваших лошадях. Вас же, любезные господа, я попрошу склонить головы – я должен завязать вам глаза. Ничего не поделаешь, таковы уж правила. Да… оружие тоже отдайте этим славным парням. Клянусь, утром вы заберете его в целости и сохранности.
Все трое послушно исполнили требуемое.
– Прошу вас, господа, взяться за руки… А вы, уважаемый шевалье, дайте руку мне.
– Ну надо же – какие предосторожности!
Сквозь тонкую перчатку Алексей ощутил холодную ладонь проводника. Черная шелковая повязка надежно прикрывала глаза, впрочем, сейчас и без того было достаточно темно. Слуга повел их куда‑то, не особенно и торопясь. Протокуратор считал шаги. Тридцать один, тридцать два… ага, вот свернули налево… потом еще раз налево… и еще. Понятно – кружат по двору. А вот раздался негромкий свист, и маршрут сразу изменился – теперь гостей повели в одном направлении. Лязгнул замок. Запахло цветами.
– Прошу вас пригнуться, господа… Теперь осторожно – лестница… А здесь скользкий пол… Еще одна лестница… Ну вот, мы и пришли! Теперь можете снять повязки.
– Ну наконец‑то! О‑ля‑ля, мез ами! А мне здесь нравится! Нет, черт побери, нравится!
Алексей восхищенно воскликнул, едва только снял повязку и рассмотрел, где и в какой компании находится. Очень, очень приятной была компания, состоящая из девяти обнаженных девушек, девяти прекрасно сложенных красавиц, лица которых скрывали вуали.
– А… – кто‑то из близнецов, кажется Лука, открыл было рот.
– Нет, господа, – засмеялась одна из девушек. – Нам нельзя показывать свои лица – таковы правила.
– Правила, правила, – усмехнулся протокуратор, во все глаза разглядывая обнаженных красавиц. – Кто их только придумал?
– Тот, кто собрал здесь нас всех, – взяв Алексея за руку, мягко пояснила девушка. – Идемте же! Я и мои подруги в полном вашем распоряжении, дорогие гости. В самом полном.
Она обернулась, и тотчас же девушки, подхватив гостей под руки, повели их вверх по широкой, покрытой темно‑красным ковром лестнице. В золоченых шандалах жарко горели свечи, отражаясь в мраморных колоннах залы. Стены были покрыты росписями на библейские темы, правда, протокуратор не успел хорошенько рассмотреть их – красавицы уже увели его в призывно распахнувшуюся дверь… которая тут же захлопнулась.
– Э‑э! – забеспокоился Алексей. – А где же мои друзья?
– Они получают сейчас удовольствие, господин Ансельм. Такое же, как и вы…
Посредине комнаты стояла большая кровать, покрытая зеленым шелковым покрывалом, на котором, лицом вниз, лежала обнаженная девушка, тело которой скрывал приятный полумрак. На стене, напротив ложа, висел гобелен с изображением какого‑то жуткого существа, помеси козла и волка, существо окружали обнаженные девушки и юноши… Нечто подобное Алексей сегодня уже где‑то видел… Ну конечно же видел! Потолочная роспись в особняке мессира Франческо Чезини! Одна и та же рука…
Между тем девушки подвели гостя к самому ложу. Две грации неслышно скользнули к светильникам, рванулось к потолку яркое зеленоватое пламя, и протокуратор наконец смог лучше рассмотреть лежавшую на ложе юную деву… какую‑то угловатую, тощую…
– Господи! Да это же мальчик! – не выдержав, в ужасе воскликнул Алексей.
– Ты начнешь с него, господин… Таковы правила! А потом мы будем твоими все! Не бойся, мы поможем тебе…
Нежные девичьи руки скользнули к застежкам одежды. Протокуратор беспомощно оглянулся… И вдруг увидел, как злобно блеснули глаза изображенного на гобелене чудовища. Блеснули… и тут же исчезли! Нет‑нет, не закрылись – исчезли. Вот только что были живые глаза, а теперь… теперь – черные дыры. Все ясно – за ними кто‑то подсматривал.
Одна из красавиц, та самая, что подошла к Алексею первой, вдруг вскрикнула, увидев напряженное лицо молодого человека. Узнала? И вдруг, чуть приподняв вуаль, жарко поцеловала в губы!
Протокуратор тут же обнял ее за талию, прижал к себе:
– Я хочу остаться с тобою вдвоем.
– Я тоже… Эй, подружки, оставьте нас!
– Но ты нарушаешь…
– Я сказала – оставьте!
Ого! Какой голос – голос госпожи, повелительницы!
Девушки, пошептавшись, послушно ушли, скрылись за дверью. За ними, с ухмылкою, убежал и мальчик.
– Ты нарушаешь правила, сестра!
– Да, нарушаю! Потому что хочу их нарушить.
Плотно затворив двери, она быстро задула свечи, и в наступившей тьме молодой человек почувствовал горячее дыханье и обжигающий жар поцелуя.
– Я давно хотела тебя, – срывая с него одежду, шептала красавица.
Ну точно – узнала!
– Зачем ты покрасил волосы? И бородку зря сбрил – она тебе очень шла. Я тебя узнала случайно… вот только что, когда присмотрелась!
– Кто ты?
Нежные девичьи руки гладили Алексею грудь.
– Ха! Кто?! Не узнаешь сладенькую?
– Разве я тебя знаю?
– Ну ты даешь, господин сочинитель!
– Сочинитель?!
– Иди же сюда… иди…

Чьи‑то быстрые шаги вдруг раздались в коридоре… Чьи‑то крики. Вопль!
От удара ноги резко распахнулась дверь! Возникшая на пороге фигура высоко подняла горящую свечу:
– Опасность, Алексей! Мы раскрыты!
– Лука? – не обращая внимания на девушку, протокуратор быстро оделся. – Что случилось?
– Нас сейчас чуть не убили! Леонтий побежал за подмогой… Все ж таки не зря мы взяли с собой целый отряд. И как только их не заметили?
Снизу, с лестницы, донеслись шум и крики.
– Ты разрешишь мне уйти, Мелентин? – тихо спросила девушка.
– Мелентин? Гм… конечно.
– Тогда пусть он погасит свечу. На миг.
– Погаси, Лука.
Интересно, за кого все ж таки его приняла убегающая обнаженная фея?! Нет, он ее точно не знал…
Темнота. И снова крики. И топот множества ног. И вспыхнувший факел. Да уж – не получилось «поделикатнее».
– О, это уже наши! – Лука устало уселся на ложе и с улыбкой взглянул на вбежавшего в комнату Леонтия. – Ну, как там?
– Никак не можем найти хозяина… Кстати, знаешь, кто им оказался? Некий Франческо Чезини!
– Франческо Чезини? Мессир?
Значит, не показалось! Видать, туринец и впрямь опознал его. Алексей бросился к ковру…
Ввухх!!!
Вылетевшая из‑за гобелена стрела со свистом впилась ему в грудь… Впилась бы… Короткая арбалетная стрела со стальным лезвием…
Но она отклонилась!
Странным образом отклонилась…
…угодив прямо в сердце Луке!
– Боже‑е‑е‑е!!! – подхватывая упавшего…

Глава 4
Июнь 1453 г. Константинополь
«Слезы пророка»

Счастье, и ты изменилось
и только насмешки достойно…
Паллад.
Храм судьбы превращен в кабак

…Закричал молодой человек. – Боже!

Он вскинул голову, отрывая взгляд от мерцающей воды, наполнявшей таз. Нет, не таз – окно в прошлое!
– Ведьма! Откуда ты знаешь все?! Эта стрела…
– Ее отклонили, – тихо пояснила старуха. – Должен быть убит ты, но стрела пронзила сердце другого.
– Лука… Лука, дружище…
Алексей горестно обхватил голову… но тут же пристально взглянул на старуху – не время сейчас было предаваться горю.
– Все это надо исправить, – твердо произнес молодой человек. – Я знаю, знаю, как… Кто отклонил стрелу?
Старуха с сожалением почмокала губами.
– Вот этого я не вижу. Не знаю, почему, но не вижу. Этот человек не нашего мира!
– Не нашего… – эхом повторил протокуратор.
Он уже догадался – чьего.
И теперь не время было сидеть, пора начинать действовать.
Вернуться, вернуться туда, откуда пришел! Вернуться, чтобы все изменить. Как только что сказала старуха – исправить.
Выйдя во двор, Алексей прислонился к стволу старого карагача и устало закрыл глаза. Алексей Пафлагон… Алексей Смирнов, вот уже более пятнадцати лет живущий в Константинополе, городе, который он уже давно считал своим. Рожденный в конце двадцатого века, он сейчас жил в середине пятнадцатого… И очень даже неплохо жил! Дело, которому отдавался без остатка, любимая жена, сын, друзья… А там, в двадцать первом веке, точно так же по‑прежнему жил себе поживал Лешка Смирнов. И который из них был настоящим, этот или тот, похоже, знал один лишь Господь Бог.
Алексей знал, как вернуться в будущее. Через Черное болото, располагавшееся в окрестностях Мценска, несколько раз он уже возвращался, было дело, и – вот странно – чувствовал себя там чужим. Впрочем, чего уж в этом странного? Черное болото, бабка Федотиха – колдунья из того, будущего времени – не она ли отклонила стрелу? А зачем ей? А прямая выгода – если Алексея убьют, кто будет пересылать ей драгоценности через все то же болото? Ясно, что никто. Когда‑то не так и давно протокуратор нашел выход, поручив выплачивать отступное для бабки Федотихи некой девчонке, теперь уже женщине. Просто время от времени класть монеты или драгоценности на старый пень, росший у самой трясины. Может, она уже и перестала это делать?
А, к черту все мысли! Ехать, немедленно ехать! Сесть на попутный корабль… Ага, сесть – в городе‑то черт те что делается! Значит, нужно не торопиться, выждать, пока все хоть немного успокоится, когда пройдут эти злополучные три дня – три дня победителя. А пока пересидеть… Вот, скажем, здесь… Нет, у старухи не стоит.
– Какой ты бледный!
Протокуратор вздрогнул – Аннушка! Как он мог про нее забыть?
Улыбнувшись, подмигнул девушке:
– Нам бы нужно где‑то спрятаться, дева. У тебя есть здесь родичи?
– Были… У них здесь, в Галате, дом и огород с садом. – Девушка вздохнула. – Сейчас боюсь и гадать – живы ли?
– И что ты думаешь делать?
– Идти с тобой! – Аннушка с неожиданной силой схватила протокуратора за руку и просительно заглянула в глаза. – Куда ты, туда и я. Ведь ты же не прогонишь меня. Верно?
– Верно. – Алексей ласково погладил девчонку по голове. – Не прогоню. Куда уж тебя теперь девать, чудо рыженькое?! Однако… – он тут же стал серьезным. – Хочу тебя сразу предупредить, я вскоре собираюсь уехать.
– И я!
– Уехать далеко на север, быть может, навсегда.
– Я тоже поеду с тобой. Не оставляй меня. Ну пожалуйста.
– Ладно, уговорила, – молодой человек прижал к себе девушку и улыбнулся – и в самом деле, не гнать же ее теперь.
Но и ведь и с собой не возьмешь, остается куда‑нибудь ее пристроить. Но это, конечно, не сейчас, позже. Сейчас выждать. Эх, родственники ее отыскались бы, что ли…
– Ну, Аннушка? Куда пойдем?
– Уж точно не обратно в город. – Анна с содроганием посмотрела на растекающиеся по всему небу дымы. – Я знаю здесь одно местечко, тут не далеко. Идем?
– Стойте. – Бабка Гаргантида выбралась из своей хижины с небольшим мешком в руках. – Возьмите. – Она протянула мешок Алексею. – Здесь пресные лепешки, сыр, плетеная фляга с вином.
– Да хранит тебя Бог! – с поклоном принимая подарок, искренне промолвил молодой человек.
– И вас, и вас… – Старуха мелко перекрестилась и, что‑то неразборчиво пробормотав, снова скрылась в хижине.
– Зря она индюшек не прибрала, – уходя, задумчиво оглянулась Анна. – Не ровен час – турки. Половят всю птицу.
– Ей виднее, – имея в виду ведьму, Алексей скривил губы. – Ну, веди же! Показывай, где твое место?
Он вновь надел на голову тюрбан, а девушку связал грубой веревкой. И не зря! Не успели беглецы пройти и пару десятков шагов, как тут же наткнулись на турецкий разъезд в количестве трех вооруженных короткими копьями всадников.
– Салам! – широко улыбнувшись, приветствовал всадников Алексей.
– Хорошую ты себе девку добыл, вай! – начал было один… и тут же осекся под бешеным взглядом соратника – горбоносого, в белой, испачканной чьей‑то кровью чалме и с кривой саблей у пояса. По‑видимому, тот был в этой группе старшим.
– Кто таков? – подозрительно прищурившись, спросил горбоносый. – Кто твой кашевар?
– Кашевар? – Протокуратор только сейчас сообразил, что в турецком войске используются «кухонные» термины, так командир отряда назывался «поваром», десятники – «разливающими», а сам султан гордо именовался «отцом‑кормильцем».
И вдруг глаза главного турка вспыхнули, а рука потянулась к сабле… Он явно что‑то увидел. Что?
– Руби его! – с визгом заорал горбоносый…
Но вытащить саблю не успел – Алексей оказался проворнее, всадив в бок турку клинок!
И тут же рубанул по морде коня другого, а третью лошадь Анна больно стегнула по глазам веревкой.
Лошади отшатнулись, заржали, едва не сбрасывая с себя седоков.
– Беги, Аннушка!
Выкрикивая проклятья, молодой человек замахал над головой саблей.
– А ну, подходи под раздачу! Кто первый? Ты, лысый? Давай!
Клинки скрестились, однако ситуация складывалась явно не в пользу протокуратора – двое всадников, как ни крути, имели перед ним неоспоримое преимущество. Вот один загородился конем, замахнулся… второй закружил позади…
Удар! Удар! Удар!
Клинки сверкали, словно молнии, Алексей яростно отбивался, вовсе не представляя, сколь долго еще продержится.
Вот снова над головой сверкнуло… Молодой человек подставил клинок под удар. Звон! Скрежет. И черная тень позади… Черт! Все‑таки взяли в клещи! Вниз! Нырнуть под брюхо коня… Рубануть подпругу… Ага!
Вражина с воем сверзился вниз, под копыта собственного коня, и тут же вскочил на ноги… подставив шею под удар сабли протокуратора!
Упал, обливаясь кровью, а второй… а второй безжизненно приник к гриве коня, пораженный ударом копья в спину.
– Я что, убила его? – подойдя ближе, промолвила Анна.
– Так это ты метнула?
– Я… Подобрала копье и… Даже не думала, что попаду… Господи! Страх‑то какой – я человека убила!
– Не человека, а врага, – оглянувшись по сторонам, Алексей быстро осмотрел переметные сумы.
Серебряные монеты, бусы, золотые кольца, серьги… вместе с ушами. Сволота!
Переложив деньги и драгоценности к себе в кошель, молодой человек махнул рукой:
– Идем. И побыстрее.
Свернув за угол, они побежали к оливковой рощице. Аннушка бежала первой, указывая хорошо знакомый ей путь.
– Здесь мои родичи обычно пасли коз. Ага! Вот и шалаш! – показав пальцем, девушка радостно улыбнулась. – Неплохо устроимся, верно?
Действительно неплохо. Крыша над головой, еда, красивая девушка рядом – что еще надо для счастья? Даже вино – и то имеется, спасибо бабке Гаргантиде!
Совсем рядом с шалашом, за кустами, внезапно заблеяла коза. Вздрогнув, протокуратор схватился за саблю:
– А ну, вылезай, кто там?! Выходи, кому говорю!
– Не гневайтесь, господин… Я смотрю, и Аннушка с вами. – Из‑за олив показался коренастый пожилой мужичок хитровато‑крестьянского вида: круглолицый, усатый, с барашковой шапкой на голове и в такой же жилетке‑кожухе, наброшенной поверх домотканой туники. Узкие полотняные штаны, мягкие сапоги из козьей кожи; подвешенные к поясу разделочный нож и костяной гребень дополняли портрет пейзанина, добавляя к нему некую толику воинственности и аккуратности.
– Дядюшка Ферапонт! – с радостным воплем Анна бросилась незнакомцу на шею. – Дядюшка Ферапонт, ах, как же я рада, рада… А тетушка Пелагея, она где, дома, да?
– Конечно, дома, где ж ей еще быть‑то? Это я, вон, с козами. – Ферапонт усмехнулся в усы и, прищурясь, пристально осмотрел Алексея. – Это кто же с тобой такой, егоза?
– Это… – Девушка оглянулась. – Его зовут Алексей, дядюшка. Он очень хороший человек, спас меня от турок!
– Гляди‑ка! – В глазах крестьянина вдруг пробежала некая опаска. – А вы там это… ничего такого не натворили? Искать вас не будут?
– Это – смотря кто, – философски заметил молодой человек. – Турки – точно не будут.
– Ну и слава Богу! – Ферапонт набожно перекрестился. – Тебя, Аннушка, я домой заберу, Пелагея рада будет, а вот тебя, человече… Даже не знаю, куда и девать. И сабля у тебя, и вид воинский… А ну как турки? Не было бы нам горя!
– Да что ты такое говоришь, дядюшка?! – Девушка взглянула на старика с укором. – Он – мой спаситель, он…
– А ты охолонь, егоза. – Ферапонт снова прищурился. – Нам‑то жить надо… все одно, под базилевсом или под турком. А, мил человек? Может, турок‑то не так уж и страшен?
– Да не страшнее, чем сборщик податей. – Алексей усмехнулся.
– Вот и я говорю – не страшнее! – Старик явно обрадовался, засуетился, погладил девушку по плечам. – Можно ведь и под турком прожить, а? Что они, все время, что ли, грабить будут? Мы ведь люди простые, не знатные, чего с нас взять?
– А вот поглядим, еще два дня грабежа осталось. – Алексей хмыкнул. – Ежели потом все прекратится – значит, можете и под турком жить. Ну а ежели нет – увы. Ты‑то, старый, туркам, и впрямь не очень‑то нужен, а вот племянница твоя – очень даже сгодится для какого‑нибудь гарема.
– Тьфу ты! – обиженно замахала руками девушка. – Скажешь тоже – гарем.
– Ой, не скажи, егоза. – Старик бросил на племянницу быстрый оценивающий взгляд. – Это ведь, смотря, к какому человеку попадешь. Замуж‑то тебе ведь пора уже!
– Да, да, пора, – пряча усмешку, неожиданно поддержал протокуратор. – Что, и жених на примете имеется?
Ферапонт замахал руками:
– Да какой там жених, никто еще и не сватался!
– Погоди, посватается какой‑нибудь турок!
– Да хоть бы и турок, лишь бы хороший человек был.
– Ой, уши вянут слушать такие речи, дядюшка!
Алексея старик к себе не позвал, да молодой человек не очень‑то и рвался, его вполне устраивал и шалаш, в конце концов – не век же тут вековать? Да и вообще – девчонку, похоже, удалось сплавить в надежные руки. Старик хоть какой‑никакой – а все ж родственник, к тому же еще и тетка Пелагея имеется, которая племянницу, видимо, любит, и в обиду не даст. Что же касается замужества… Старик прав – сейчас нужно просто пересидеть, переждать лихое время. Сволочь, конечно, этот старик, но, с другой стороны, понять его можно.
– Я приду вечером, – прощаясь, шепнула Аннушка. – Принесу еды.
Кивнув, Алексей посмотрел на небо – пожалуй, вечер был уже не за горами.
Старик Ферапонт и Анна ушли, и молодой человек, проводив их взглядом, с удовольствием растянулся в шалаше, наслаждаясь внезапно наступившим покоем. Едва прикрыл глаза, как тут же забылся… Увидел во сне и жену, и сына. Веселых, довольных, смеющихся. Ксанфия, хохоча, тянула к нему руки… вот дотронулась до щеки, провела ласково…
Алексей резко открыл глаза: рядом с ним, в шалаше сидела Аннушка и гладила его по щеке.
– А! Проснулся‑таки! Я вот тебе поесть принесла. Тут жареная рыба, тут козье молоко, лепешки…
– Да ведь есть же еда! Но все равно славно. Спаси тебя Боже, красавица!
– Кушай.
– Как там обстановка? Не прогонят тебя родственнички?
– Что ты! Тетушка Пелагея так обрадовалась, так обрадовалась… Ой! Не сказать даже как. Им‑то своих детей Господь не дал.
Девушка неожиданно прижалась к Алексею и поежилась:
– Холодно.
– Что‑то не заметил.
– Нет, вправду, холодно… Дай руку, потрогай…
Взяв в ладонь руку молодого человека, Аннушка провела ею по собственной шее, плечам… ниже… засунув в вырез туники.
Действительно, вся кожа была покрыта мурашками. От холода ли?
– Ты говорил – я красивая, так?
– Да, красивая… Только слишком уж молода для меня.
– Я?! Молода?! – девушка обидчиво вскинулась. – Ну и целуйся со старухами!
– Ла‑адно… – Алексей привлек девчонку к себе, поцеловал в губы и, тихонько шлепнув чуть пониже спины, прошептал: – А теперь иди. Иди, я сказал! Ты очень, очень красивая девушка, и еще обязательно встретишь свое счастье… с турками или без. Я же их ненавижу!
В бессильной ненависти Алексей ударил кулаком в землю.
Анна даже вздрогнула:
– Ой. Как ты!
– У тебя есть здесь знакомые рыбаки? Из тех, кто хорошо знает фарватер и не против неплохо заработать.
– Они все знают. И все не против.
– Проведи меня к кому‑нибудь из них. Прямо сейчас.
– Но…
– Или лучше скажи, где и кого искать.
– Нет! Я уж сама.
Они пошли какой‑то узкою тропкой, вьющейся между кустов шиповника и олив, и выбрались на берег небольшой бухточки – впереди слышался шум прибоя и чьи‑то голоса.
– Рыбаки, – останавливаясь, прошептала Аннушка. – Конопатят лодки. Сегодня не ловили – страшно.
– Веди!
– Постой… – девушка тяжко вздохнула. – Знаешь, мне почему‑то кажется, что мы больше не встретимся. Никогда‑никогда…
Молодой человек ничего не ответил, лишь покачал головой.
– Поцелуй меня! – неожиданно властно Аннушка развернула его за плечи. – Крепко‑крепко… Больше я ничего не прошу.
Он все же всучил ей пару золотых дукатов, так, на прощанье. Сказал, чтоб припрятала в каком‑нибудь укромном месте. И, попрощавшись, зашагал вниз, к морю, где его уже ждал небольшой баркас под косым парусом. Ждал не за просто так, а за пять дукатов, за меньшую сумму владелец баркаса Марко рисковать отказался. Что ж, спасибо и на этом.
Вдвоем они столкнули с песка баркас, с разбега запрыгнули. Хлопнув, ветер надул парус. Алексей обернулся – нет, Аннушки видно не было, что и говорить – сумерки. Однако молодой человек был уверен – девчонка стоит сейчас на взгорье, всматривается в темное море и машет рукою. И наверное, даже плачет.
Идея добраться в гавань Феодосия морем, обогнув почти весь город, пришла к Алексею как раз в полусне, прерванном появлением Аннушки. Именно там, в этой гавани, у протокуратора еще оставались друзья, на чью помощь сейчас он очень надеялся.
Ночное море казалось волшебным, загадочным, в черных волнах отражались звезды и золотистый месяц. И еще – городские огни. По ним и ориентировался Марко.
– Подходим, – наконец сказал он. – Вон, уже видны причалы. Где вас высадить?
– У складов… Впрочем, нет. – Алексей пристально всмотрелся в освещенный кормовым фонарем корабль. Красивый, с высокими надстройками… «Святой Себастьян»! Он опять здесь, в гавани – контрабанда стеклом не прекращается ни при какой власти! Хотя… Это судно именуется теперь по‑другому – «Слезы Пророка», вот как!
– А ну, давай к этому кораблю! Эй, вахтенный!
– Кто там? Вах!
– Позови шкипера.
– А кто его спрашивает?
– Много будешь знать, скоро состаришься!
– Ого! – раздался с кормы задорный девичий голос. – Кого я слышу?
– Мелезия? Ты здесь?
– Ну а где же мне еще укрыться, как не на этом славном судне?! Одно название чего стоит – «Слезы Пророка»! Нет, все‑таки «Святой Себастьян» – было куда лучше. Эй, вахта! – Девушка выругалась. – Что стоите? Живо спускайте сходни!
И засмеялась. И смех ее эхом отдался…

Глава 5
Август 1453 г. Окрестности Мценска

Дайте крылья мне перелетные,
Дайте волю мне… волю сладкую!
Полечу в страну чужеземную…
Евдокия Ростопчина

…В гавани.

Алексею повезло, «Слезы Пророка» как раз отправлялись в Кафу. Ну а найти там торгующих с русскими княжествами купцов было еще проще. С ними молодой человек и отправился по знаменитому Муравскому шляху – торговому пути из татарских степей к верховьям Оки. Туда, куда ему и было нужно.
Добрались без всяких приключений – крымский хан Хаджи‑Гирей (точнее, кто‑то из его мурз) оказывал всяческое покровительство каравану, как видно, имея в том немалую заинтересованность. На протяжении всего пути караван сопровождала усиленная охрана – татарские всадники и наемники‑итальянцы. И все ж таки поначалу шли осторожно, опасаясь главного соперника и конкурента Хаджи‑Гирея – хана Большой Орды Сейид‑Ахмеда, человека умного и предприимчивого. Хаджи‑Гирей тоже дураком не был: отлично зная все азиатские уловки, он к тому же получил и европейское воспитание – вырос в литовском великокняжеском замке Троки. Туда же, в Великое княжество Литовское и Русское (находившееся в личной унии с Польшей), в случае нужды и обращался за помощью – к великому князю Казимиру. А потому, когда караван вошел в литовские пределы, к верховьям Ворсклы, все повеселели и уже не ждали больше для себя никакой опасности. А ее и не было.
Ближе к Мценску Алексей тепло простился с купцами и, купив коня, поскакал по сельской дороге, направляясь к Амбросиеву – большому, в десяток дворов, селу близ Черного болота, староста которого Епифан Кузьмин, был давним знакомцем протокуратора.

Когда Алексей подъехал к селу, в воздухе уже плавился фиолетовый вечер, тихий и теплый. Серебряная луна, висевшая над старой ветлою, уже начинала приобретать ночной золотистый оттенок, в быстро синеющем небе вызвездило, а на западе, над дальним лесом сверкали зарницы – исходило последними лучами оранжево‑золотое солнце. Под копыта коня упали длинные тени деревьев, до Амбросиева оставалось еще километра три, но было хорошо слышно, как в сельской церкви звонили к вечерне.
Эх, не успеть! Алексей спешился и сотворил молитву, благодаря Господа за спокойный путь. Наезженная многочисленными возами дорога, выбираясь из леса, потянулась между полей, частью уже сжатых, а частью колосящихся золотой налитой рожью. Вкусно пахло жнивьем и клевером, а где‑то совсем рядом, за ольховником, за поворотом, мычали коровы.
– Бог в помощь! – догнав стадо, протокуратор поздоровался с пастушком – белоголовым парнишкой лет четырнадцати, важным, веснушчатым, босоногим. В правой руке паренек держал длинный кнут, время от времени ловко прищелкивая им в воздухе.
– И тебе в помощь, мил человек! – пастушок оглянулся с улыбкою. – Далеко ль путь держишь?
– В ваши края, в Амбросиево.
– А к кому ль?
– К старосте Епифану. Есть такой у вас?
– Есть, как не быть… – пастушонок неожиданно остановился и, оглянувшись по сторонам, жестом поманил путника. – Нагнись‑ко, мил человек.
– Да я и слезть могу, если надо! – хохотнув, Алексей спрыгнул с седла.
– Епифан про тебя предупреждал, – к его удивлению, тихо промолвил парнишка. – Ты вот что… сразу‑то посейчас в село не езди – там глаз‑от лишних много. Затаись, вона, в ельнике, язм Епифана про тебя извещу, да потом проведу тайноть!
– Тайноть?! – путник рассмеялся. – Да нет у меня никаких тайн!
– Ага! – ухмыльнулся парень. – А к старосте ты просто так едешь, безо всякого дела?
– Ну с делом, – протокуратор развел руками. – Правда, не сказать, чтобы уж с очень тайным…
– Вот тогда и пасись! – снова предупредил пастушок, на этот раз уже более серьезно. – Схоронись в ельнике, жди. Да не журись, не долго те хорониться‑то – ночь‑то быстро придет.
– Ну как скажешь, – сдаваясь, Алексей махнул рукой и, взяв коня под уздцы, зашагал к ельнику. – Не забудь только за мной явиться.
– Явлюсь, не переживай! Три раза уткой крякну… И ты мне тако же ответь!
– Хорошо хоть без этих – «у вас продается славянский шкаф?» – негромко засмеявшись, молодой человек скрылся в ельнике и, привязав коня, задумчиво уселся на поваленную бурей сосну. Однако, странные в Амбросиеве дела творятся! Не село, а какой‑то шпионский центр! И староста, вишь ты, кого‑то поджидал, да не просто так, а тайно… и вот за этого «кого‑то» и принял путника пастушонок. Интересные дела… Ладно, потом спросить у Епифана… если ответит. А не ответит, так и пес с ним – мало ли у него, Алексея, своих дел, чтоб еще в чужие соваться?
А луна уже стала медно‑золотой, яркой, и крупные звезды ярко мерцали в бархатно‑темном ночном небе, и слышно было, как в селе лаяли псы. Лаяли не зло, а для порядку. Вот вдруг заиграла свирель, послышалась песня – видать, молодежь собралась на гулянку.

Хозяин наш, батюшка… –

донеслись слова протяжной девичьей песни.

Не вели томить, прикажи дарить!
Наши дары невеликие…

– Кря! Кря! Кря! – перешибая песню, где‑то рядом закрякала утка.
Потом, немного выждав – еще раз:
– Кря! Кря! Кря!
Ах ты, черт, чуть не забыл!
Алексей поспешно приложил ладони к губам и, три раза прокрякав в ответ, прислушался.
– Выходи, осподине, – послышался громкий шепот. – Староста Епифан наказал сей же час к себе привести.
Взяв узду, молодой человек вывел коня из ельника и зашагал следом за своим провожатым. Лес вскоре кончился, пошли поля и поскотины. Где‑то в траве стрекотали кузнечики, с околицы все так же доносилась песня.
– Обойдем, – оглянувшись, пастушонок свернул в кусты.
Так, кустами и огородами, они обошли село с краю, вдоль небольшого ручья и, выбравшись на узкую тропку, наконец, зашагали прямо к видневшимся в свете луны избам.
Уже почти пришли, как вдруг выскочили непонятно откуда чьи‑то темные тени. Метнулись прямо навстречу, захохотали, заголосили:
– Ой, Поташко! Тебя тож с гулянья выгнали?!
Дети! Два мальчика и девчонка.
– Попробовали бы выгнать! – важно отозвался пастушонок. – Я все ж и постарше вас буду. Вы чего здесь?
– В овин пробираемся – летось‑то там спим! Ой, как бы тятенька не узнал, что на хоровод бегали – выпорет! Непременно выпорет! Ой! А кто это с тобой?
– Не вашего ума дело! Проваливайте.
Ребята убежали, и путники остановились у ворот большой вальмовой избы, располагавшейся за торговым рядком, прямо напротив церкви.
Загремев цепью, истошно залаял пес. И тут же унялся.
– Поташко, ты? – послышался приглушенный голос.
– Язм.
– Привел?
– Угу…
– Ну заводи…
– У нас коняка.
– Коняку – на задний двор. Поташко, отведи‑ко.
Пастушок молча забрал у Алексея поводья. Конь тревожно заржал.
– Тихо, тихо… ну‑ну…
Епифан махнул рукою:
– Пойдем в дом, осподине. Там и потолкуем.
Кивнув, молодой человек поднялся по ступенькам крыльца и, миновав сени, вошел в горницу, освещенную тусклым пламенем дешевой сальной свечи. Войдя, перекрестился на висевшую в углу икону с призрачно поблескивающим окладом и, повинуясь жесту хозяина, уселся на лавку, положив руки на стол.
– Зараз поснедаем, а уж потом – о делах, – приглушенно сказал Епифан, поставив на стол чугунок с кашей. – Поди, проголодался с дороги?
– Не то слово! – не стал отказываться гость.
– Вот еще ушица, хороша рыбка…
– Умм…
– Ты ешь, ешь. Кваску от, испей!
– Благодарствую…
Алексей чувствовал, как благодатная сытость разливается истомой по всему телу, как в желудке становится тепло, как тяжелеют, смеживаются, веки… Потряс головой – бррр!
– Ну? – дождавшись, когда гость насытится, староста посмотрел прямо в глаза гостю. – Что там наши? Что велел передать дьяк?
– Вот что, Епифане, – улыбнулся Алексей. – Я вижу, ты меня не узнал, за кого‑то другого принял.
– За другого? – Староста враз насторожился. – За кого другого? Ты ведь ко мне шел?
– К тебе. Только не с тем делом, про которое ты думаешь. Ну‑ка, возьми свечечку… Возьми, возьми… В лицо мне посвети‑ка!
Качнулось тусклое пламя, по закопченному потолку и стенам забегали черные тени.
– Господи! – Голос старосты дрогнул. – Неужто…
Протокуратор усмехнулся:
– Ну, узнал, что ли?
– Алексий! Господи… А я‑то думал – ты сгинул давно. Где посейчас? В Москве? Твери? Новгороде? Постой… Говорили, ты на Литву подался?
– Еще дальше, друже, – не стал скрывать молодой человек. – В Царьграде прижился.
– В Царьграде!!! – Староста ахнул. – И тогда там был… ну, когда турки?
– Бился на стенах. И голову базилевса видел… – Алексей вдруг осекся и помрачнел, вспомнив отрубленную голову сына.
– Вижу, тяжеленько тебе, – покачав головой, староста поднялся из‑за стола и, пошарив за печкой, вытащил глиняный жбан, плеснул в кружки. – На‑кось, выпьем медку. За упокой душ убиенных!
– За упокой! – согласно кивнув, гость выпил крепкую медовуху залпом.
– Значит, теперь салтан турецкий Махнут Царьградом владеет? – немного помолчав, тихо спросил Епифан.
– Владеет, – протокуратор кивнул.
– А как же хрестьяне?
– Многие полегли, многие в рабстве… а многие живут, и не хуже, чем при базилевсе.
– Вот оно как… А ты, значит…
– Ушел. К вам, на Русь подался. Югом.
– По Муравскому шляху? Так… Постой, у тебя ведь супружница была, ребятенок…
– Была… Были… – Алексей вздохнул, и хозяин избы поспешно наполнил кружки.
– Инда, всяко в жизни бывает, выпей!
Оба выпили, помолчали, потом Алексей спросил про одну девушку, Ульянку, которой поручал здесь одно дело.
– На Черное болото хаживала девка, – кивнул Епифан. – Почитай, кажной год. Тамо и сгинула.
Гость встрепенулся:
– Как это сгинула?
– Да так… Шайка там, на болоте‑то, завелася! – Староста посматривал с хитрецой, непонятно было – врал или говорил правду.
– Опять шайка!
– Так ить место больно удобное, сам посуди – трясина, леса – и дороги рядом. Купцы, торговцы, хрестьяне на ярмарку ездят – тут их и хвать!
– Шайка, говоришь… ну‑ну…
Староста снова налил медовухи и, после того как выпили, поинтересовался, что Алексей намерен делать дальше?
– В Новгород‑град подамся, – усмехнулся гость. – Или во Псков. Дело свое заведу. Торговлю или еще что…
– Может, лучше к князю какому‑нибудь в войско наняться? Рубака ты знатный!
– Можно и к князю, – повел плечом Алексей. – Ты б кого посоветовал?
– Токмо не Ваську Московского! – с неожиданной злобой выкрикнул староста. – Пианицу и братоубивца гнуснейшего!
– Вижу, не жалуешь ты его.
– А чего жаловать? Васька, пес, кажный год татар привечает – от того нашим местам полное разоренье! Ить на пути. И еще говорят – много городов поклялся татарам отдать. За то, что те ему помогли против Димитрия Юрича… недавно убиенного поваром своим, Поганкою. Ох, Господи, упокой душу Димитрия‑князя! Уж тот был бы жив – не дал бы татарам воли. Ничего! Остались еще люди… есть еще…
– Из тех, кого ты вчера ждал?
– Ну, кого ждал, того ждал, – быстро свернув беседу, Епифан посмотрел в окно, забранное, по‑городскому, слюдою в свинцовой раме. – Спать пора. В сенях тебе постелю, на сундуке – ночи сейчас теплые.
– В сенях так в сенях.
Постеленная на большой, стоявший в сенях сундук солома оказалась духовитой и мягкой, и гость с удовольствием растянулся на ней, чувствуя, что наконец‑то сейчас выспится, а завтра, Бог даст, сладит свое дело. Сладит, обязательно сладит!
Он не успел еще заснуть, как вдруг чуть слышно скрипнула дверь и на сундук упала узкая полоса дрожащего тусклого света.
– Не спишь еще, Алексий? А я вот тебе кваску принес – мало ли, пить захочешь… На вот.
Поставив на пол кувшин, староста обернулся в дверях:
– А князя искать не торопись, друже Алексий. Сдается мне, для тебя и здесь работенка найдется.

Он снова был на стенах. Палили турецкие бомбарды, и выпущенные из них ядра с воем проносились над головою. Осадные башни турок приближались, угрожающе покачиваясь на ухабах, и тучи стрел затмевали низкое солнце.
– Янычары! – повернув голову, громко закричал Лука… Или Леонтий? Да, Леонтий, Лука погиб еще раньше, три года назад… Так и Леонтий тоже погиб. Вернее, погибнет вот уже сейчас, скоро.
Но некогда было об этом думать: скаля зубы, лезли по лестницам янычары – отборное турецкое войско.
А! Вот первый уже забрался на стену, взмахнул саблей… Удар! Звон! И зубовный скрежет. И окровавленное лицо. И протяжный предсмертный вопль…
– С нами Бог и Святая София!
Сжимая в руках меч, Алексей обернулся – еще развевалось над башнями имперское желто‑красное знамя… еще развевалось…
Бабах!!! Снова ударила бомбарда Урбана. Просвистело ядро. С грохотом обрушились стены.
Грохот!
Страшный, невообразимый грохот!
Алексей раскрыл глаза – нет, это не ядра, не пушки. Это топот. Кто‑то ломится в дверь? Уже распахнули, вломились – прямо в глаза яростно ломанулось солнце!
– Хватай его! – сразу четверо навалились на ничего не понимающего гостя, заорали, заругались, заломили за спину руки. Остальные рванулись в дом – господи, да сколько же их здесь? Все оружные – при саблях, с кинжалами, некоторые даже в кольчугах.
– Вяжи!
Пятый из оставшихся в сенях лиходеев – видимо главный, противный такой мужичонка с редкой рыжеватой бородкой, одетый в темно‑красный кафтан – тут же наступил ногой на лежащую рядом с сундуком саблю. Ухмыльнулся, крикнул в распахнутую дверь, в избу:
– Ну что там?
– Нет никого, Офоний! Сбегли!
– Куда сбегли? Как?
– Через подпол… Там подземный ход выкопан!
– Так ловите, чего встали?!
– Ловим, господине!
– Ловят они… Мхх! – щурясь от бьющего в глаза солнца, Офоний оглядел пленника и прищелкнул пальцами. – Этого – в клеть… Хотя нет, тащите сразу в избу!
– Так в клеть или в избу, господине? – один из схвативших протокуратора молодцов шмыгнул носом.
– В клеть! В клеть! – дребезжащим голосом заорал главный. – Сказал же – в клеть! То есть тьфу – в избу! Пытать его, да немедля!
Двое парней, больно ударив пленника по почкам, вытащили его на крыльцо и, подгоняя, погнали по огороду к плетню.
А в селении творилось нечто! Нечто напоминающее разорение Рязани Батыем в описаниях советских учебников. По улицам, между пылающими избами, носились – и конно, и пеше – татары! Скуластые, узкоглазые, в рыжих лисьих шапках и малахаях. Из еще уцелевших изб выгоняли детей и женщин, связывали, видать, готовились угнать с собой в рабство. Тут и там валялись в пыли зарубленные мужчины и парни, тревожно ржали лошади, а в церкви, прямо поперек крыльца, с черной стрелой в груди лежал убитый дьячок.
Несмотря на свое положение, Алексей с удивлением всматривался в происходящее.
Господи! Да что ж тут такое делается‑то? Очередной татарский набег? Похоже.
Да, но, кроме татар, среди беспредельщиков полно и русских! Да вот хоть взять тех молодцов, что сейчас тащили Алексея. Впрочем, предателей хватало во все времена.
Изба, куда привели пленника, стояла у самой околицы, где еще вчера так весело пела песни деревенская молодежь. В низенькой закопченной горнице, несмотря на теплый день, было душно – исходила жаром недавно протопленная печь, рядом с которой была устроена дыба – палаческое приспособление, на которой, вздернутый за вывернутые руки к поддерживавшей крышу балке, был подвешен вчерашний пастушонок – бледный, окровавленный, жестоко избитый кнутом.
Палач – красивый кудрявый парень с перекатывавшимися под рубахою буграми мышц, обернувшись, хмуро взглянул на вошедших:
– Ну? И пошто вы его сюда притащили? Не, где это видано‑то? Еще с одним не закончили, а они уже другого тянут!
– Так Офоний велел.
– Офоний… – Палач усмехнулся. – Не ему, чай, работать‑то. Ладно, помогите‑ка этого снять, а то еще окочурится раньше времени.
Двое парней бросились палачу на помощь.
– Сказал что‑нибудь? – спросил один.
– Сказал, куда ж ему деться?
По крыльцу тяжело застучали сапоги, и в избу вбежал юркий, небольшого росточка, парень в кольчуге и с саблей у пояса:
– Ты, Емеля, погоди энтого пытать. Офоний сказал, чтоб его дождался.
– Дождался‑дождался, – недовольно передразнил палач. – Ну и где его черти носят?
– Сказал – посейчас и придет.
– Хм, посейчас… Ну сади тогда этого на лавку – не пытать, так пирогами угощать будем! – Емеля сам же и засмеялся над собственной шуткою, а потом даже вполголоса запел:

Пироги, пироги,
Пироги‑калачики!

– А я не отказался бы от пирогов, – усмехнулся посаженный на лавку пленник. – Особенно – с капустою или с грибами.
– А я так рыбники больше люблю, – неожиданно улыбнулся палач. Хорошая у него оказалась улыбка, широкая, немного застенчивая даже. – С луком. Вот, кажется, не такое уж и сложное дело – пироги печь. Замесил себе тесто, поставил квашню, приготовил рыбицы – ан нет! Ко всему свой подход нужон!
– Да, лучок‑то сначала прожарить надобно. – Алексей тут же подхватил беседу. – Да лучше на коровьем маслице, да с морковочкой, да смотреть, чтобы не пригорел!
Емеля уселся рядом на лавку:
– Можно и не жарить – в печке, в горшке, потомить малость, а как зазолотится, доспеет – так и в пирог его, в пирог!
– А рыбу лучше почистить. Сазан хорош на пирог, осетр иль белорыбица.
– А я со щукой люблю, – скромно заметил палач. – Хоть и мягковата рыбина.
– Да уж, что и говорить, мягковата. – Пленник улыбнулся. – А вот если ее с куриным яйцом потушить, да в оливковом масле – пальчики оближешь!
– В оливковом? – переспросив, Емеля вздохнул. – Инда дороговато будет. О! Кажись, дьяк идет! Посейчас, паря, тебя пытати зачнем. Ну, вставай, подымайся… руки‑от продень в веревочки… Ой, приятно с тобой поговорить было!
– И мне приятно…
Алексей уже давно прикинул, как ему отсюда выбраться, выжидал только удобный момент… вот, сейчас развяжут руки и…
– Погодь с дыбой! – войдя в избу, грозно распорядился тот самый главарь в темно‑красном кафтане, Офоний.
Так вот кто он, оказывается – дьяк! Куратор или протокуратор, говоря привычными словами ромейской чиновничьей лестницы. Интересно, кому служит и чего хочет?
– Ну, человече? – усевшись за стол, Офоний потер руки. – Может и так, без дыбы кой‑что нам расскажешь?
– А чего ж не рассказать? – громко хохотнул Алексей. – Ежели пирогами с белорыбицей угостите – расскажу, только успевайте лапшу с… тьфу… Только успевайте слушать!
– Пирогами? – несколько растерялся дьяк. – А при чем тут пироги?
– Он пироги вельми любит, – пояснил из своего угла палач. – С белорыбицей!
– Где ж мы ему белорыбицу‑то найдем? Ладно, – дьяк деловито вытащил из поясной сумы канцелярские принадлежности – гусиное перо, чернильницу и листок серой бумаги. – Значит, говоришь, хочешь нам кое‑что поведать?
– Без лишних ушей бы, – кивнув на палача и парней, хитро осклабился протокуратор.
– Выйдите! – тут же распорядился Офоний. – Да, допрежь проверьте, надежно ль сей тать связан?!
– Надежно! – кто‑то из парней пощупал стягивавшие руки веревки. – Не думай, Офоний Карасич ужо, не сбежит.
– Да и не думаю я бежать! Я пирогов хочу!
– От заладил! – рассмеялся дьяк. – Извиняй, не напек я еще тебе пирогов‑то. Ну? Давай говори!
Пленник льстиво улыбнулся:
– Я б и рад. Да осмелюсь спросить – об чем? Что ты услышать‑то хочешь, отец родной?
– А все! – Офоний хитро улыбнулся. – Все, мил человече. Кто послал, зачем, почему, к кому… Впрочем – к кому – мы уже знаем.
– А, вот вы про что… – задумчиво протянул Алексей. – Что ж, отпираться не буду – послан!
– Я так и знал! – весело подмигнул дьяк. – Ишь, как хорошо у нас беседа‑то началась. Так бы и дальше. Значит, послал тебя… кто?
– Подьячим Федулом назвался, – на ходу придумывал пленник. – Высокий такой, коренастый, сутулый…
– Высокий… коренастый… – старательно записывал дьяк. – Погоди! Так высокий или коренастый?
– Высокий… И широкоплечий – во! Плечищи, что у церкви притворы. Сказал мне, что подьячий, но я ж не такой дурак, вижу – никакой он не подьячий, боярин или, уж, по крайней мере, из детей боярских – точно.
– Боярин, говоришь? Так‑так… А родинки у него вот тут, у носа, ты не приметил? – Офоний показал пальцем – где.
– Родинки? А ведь была! Была родинка‑то!
– Я так и думал! – Офоний хлопнул в ладоши…
И тут же в избу ворвались парняги с саблями наголо.
– Звал, господине?
– Тьфу на вас! – вызверился дьяк. – Чего приперлись?
– Так в ладоши ж…
– Это я не вам. Прочь пошли! Ну? Что стоите?
– Осподине дьяк, там это… Мурза татарский Есигей, весь полон себе забрал – уводит.
– Ну и пущай уводит, мы не для‑ради полона здесь.
– Так он еще и это, – кольчужник захлопал глазами. – Серебра требует. Говорит, обещали, так дайте, иначе Василью‑князю пожалуюсь, мол.
– Пущай жалуется. – Офоний раздраженно хмыкнул. – Впрочем, ладно. Скажи, путь обождет чуть. Расплачусь!
Парни, поклонившись, вышли, и дьяк продолжил допрос:
– И что тебе велел тот боярин? Погоди‑погоди. – Офоний наморщил нос и сам же продолжил: – Наверное, подбивать народишко на бунт, речи крамольные говорить, так?
– Подбивать народишко на бунт, так, – охотно согласился протокуратор. – И речи говорить крамольные… Ой, такие крамольные, такие… аж скулы сводит!
– Ясно! – записав очередную порцию показаний, дьяк потер руки. – Значит, боярин тот князя великого, осподаря Василия поносить велел?
– Его, Василия, велел. Поносить!
– Ай, славно! – довольно прищурился Офоний. – Все, как я и предполагал, выходит. А ты, я сморю, не дурак, паря, – выгоду свою понимаешь. Скажи‑ка теперь, кто за боярином этим стоит? А?
– Князь стоит, а кто же? – Молодой человек хохотнул. – Кому как не князю за боярином‑то стояти?
– Вот! Вот! – радовался дьяк. – Князь! Иван Можайский, так?
– Так! – выпучил глаза пленник. – Он! Он, подлюка!
– Ну это ясно. – Офоний пожал плечами. – В том, что Иван Можайский зло замыслил, ничего удивительного нет – он завсегда Шемяку поддерживал. А вот не стоит ли за ним еще кто‑нибудь? Ничего боярин тот не говорил? А ведь должен бы, должен – иначе как доказать свою силу? А?
– Да говорил, – досадливо скривился молодой человек. – Только я малость запамятовал. Мм… Подожди, подожди, сейчас вспомню…
Как бывший студент‑историк, Алексей в числе прочего когда‑то назубок учил и русский феодализм… который теперь напряженно вспоминал. Эх, время бы… Знать бы! Все бы вспомнил, все, что надо – выложил. А так…
Итак… Быстренько, эпизоды феодальной войны… Нет! Война‑то уже кончилась. Василий Темный победил, его соперник, Дмитрий Шемяка, отравлен… кстати, как раз недавно. И что теперь будет делать победитель? А расправится со своими ближайшими родственниками и друзьями! Поступок вполне логичный и в русле московско‑татарской традиции. Кто там был против Шемяки‑то? Ага, кажется, еще один Василий, серпуховский князь. Который скоро будет Василием Темным схвачен и заточен в Углич!
– Вспомнил! Вспомнил! Василий Серпуховский – вот кем еще боярин тот хвастал!
– Василий? – дьяк, как показалось пленнику, несколько разочарованно, почмокал губами и прищурился. – А про сына его, Ивана, ничего сказано не было?
– Почему не было? Было!
– Так что ж ты, паря, молчишь?! – вскочив на ноги, Офоний в возбуждении забегал по горнице. – Сколь всего сказал, а главное‑то, главное‑то чуть не запамятовал!
– Эй, дьяче! – зыркнул глазами допрашиваемый. – Что ж ты про местные дела не спрашиваешь?
– Еще спрошу! – Офоний и не скрывал собственной радости – шутка ли, только что практически в одиночку раскрыл такое политически важное дело! Заговор! Целый заговор!
– Ты б послал людишек к ручью, за поскотиной.
Дьяк остановился:
– А что?
– Оружье там припрятано. Мечи, копья, кольчужки. Староста‑то убег – не успели бы вывезти.
– Это верно!
Офоний выбежал на крыльцо, закричал, потом, довольный, вернулся обратно в горницу…
И притаившийся у двери Алексей со всего размаха ударил его головой в нос!
Хрясь!
Хороший вышел удар!
Дьяк только хрюкнул и рухнул под стол, словно сжатый сноп. Не теряя времени даром, пленник повернулся спиной к печке и сунул связанные руки в угли.
Пришлось потерпеть… Но недолго – обретя наконец долгожданную свободу, Алексей выхватил из‑за пояса лежавшего в беспамятстве дьяка кинжал и осторожно выглянул на крыльцо.
А никого там и не было! Точно не было! Вот дурни. Что же, они побежали к ручью все? И даже палач Емеля?
Покачав головой, беглец вышел со двора и быстро бросился к лесу…
И не добежал, увидев стоявших на пожне вражин – человек десять окольчуженных воинов, со смехом внимающих что‑то увлекательно рассказывающему палачу!
Позади вдруг тоже послышались голоса. Алексей обернулся – там тоже были враги! Вооруженные саблями воины приближались, вот сейчас подойдут, увидят, вот сейчас… И, главное, деться‑то некуда – ни назад, ни вперед, да в стороны уже не побежишь – заметят. Засада!
– Эй‑гей, Емеля‑а‑а!!! – выбравшись на пожню, громко закричал беглец. – Эгей!!! – Он замахал руками.
– Чего тебе? – изумленно обернулся палач.
– Дьяк Офоний меня за пирогами послал! Со щуками! Велел и тебя с собой прихватить.
– За пирогами?! – оживился палач. – А их тут что, пекли, что ли?
– Как раз вчера бабка Аксинья пекла! Пошли скорее, пока не съели!
– Идем… Э, вы тут подождите, парни. Вернусь, историю доскажу.
– Ужо подождем, ведь недолго вы.
– Да недолго… Эх! Пироги вы, пироги, пироги‑калачики…
Переходя на бег, Алексей ухмыльнулся, чувствуя позади быстрые шаги палача. Избавиться от него – дело не такое уж и сложное. Ну а дальше…
Пироги вы, пироги…

Глава 6
Сентябрь 1453 г. Окрестности Мценска

Судьба играет человеком,
Она изменчива всегда,
То вознесет его высоко,
То бросит в бездну без стыда.
Николай Соколов

…Пироги‑калачики…

И куда теперь? Да заманить любителя пирогов во‑он хоть в те кусточки на берегу ручья. Там и отоварить – а больше делать нечего.
– Куды идтить‑то? – догнав Алексея, озабоченно выкрикнул палач.
Ох, и здоровенный же парняга! Ну да ничего, и не таких обламывали.
Пряча ухмылку, протокуратор кивнул на кусты:
– Вона, там тропка. Наберем пирогов – и назад. Дьяк Офоний поживее наказывал!
– Эк! Быстро вы с ним договорились!
– А с умным‑то человеком – чего же долго‑то?
Алексей оглянулся – похоже, никто за ними не шел…
– Чу! – палач Емеля вдруг ухватил его за рукав. – Кажись, скачет кто‑то!
– Скачет? – беглец прислушался.
И в самом деле…
– Наши, войско московское должно бы к завтрему быть, – задумчиво произнес Емельян. – Отряд Ивана Стельмы. Так им еще вроде рано… А ну‑ко, друже, схоронимся – что‑то уж больно быстро скачут.
Не дожидаясь ответа, парняга бросился в ближайший овраг, не обращая никакого внимания на буйно разросшуюся там крапиву. Алексей последовал его примеру, не особо раздумывая, да и некогда было раздумывать – вылетевший из перелеска большой отряд всадников в лисьих шапках и малахаях, визжа и размахивая саблями, бросился к догоравшей деревне.
– Ишь ты… – ощерившись, Емеля проводил их глазами. – Есигеевы татары обратно вернулись, суки! Видать, мало обещанного показалось – порешили все взять!
– Так надо бежать, помочь!
– Сиди уж, помочь! Татар с полсотни, а наших десяток едва наберется! Посейчас всех перебьют, тут и гадать нечего! Эх, – палач неожиданно хлопнул протокуратора по плечу. – Хорошо, хоть мы с тобой схорониться успели!
Алексей усмехнулся:
– Вижу, не очень‑то ты за своих печалишься.
– Какие они мне свои?! – неожиданно зло вызверившись, Емеля презрительно сплюнул. – Вражины‑московиты! Я сам‑то тверской, с полона татарского убег, скитался, потом в Москве пристал вот, к дьяку – им палач нужен был, а я‑то хотел бы кашеваром – завсегда кашеварил, а тут… Тьфу! Позор один!.. Ин ладно. Куда с тобой теперь подадимся, друже Олексий?
Протокуратор качнул головой – ну надо же, уже и имя запомнил! Друг, блин… Таких друзей душить надобно прямо в колыбели. Однако выбора, похоже, нет – вдвоем‑то куда легче.
– Ты же сказал – московский отряд на подходе?
– Сказал. – Палач шмыгнул носом. – Да только, думаю, Есигей их вперед нас с тобой встретит – обо всем расскажет… как сам придумает.
– А ты свое слово скажешь! Мол, так и так – гад этот Есигей, каких мало – на своих налетел, порубал, алчности ради.
– Да ну, – насмешливо хмыкнул Емеля. – Кто Есигей, союзник московский, и кто – я? Кому поверят‑то?
– Неужто этой гнусной татарской роже?! – делано возмутился Алексей.
– Вот именно, друже, вот именно! Ему – а уж никак не нам. – Палач высунулся из крапивы, напряженно всматриваясь вдаль.
Алексей тоже всмотрелся, пока отложив намеченные было насчет любителя пирогов планы.
Судя по всему, с каким‑либо сопротивлением – если оно вообще было – Есигеевы татары уже покончили: лихие всадники в лисьих шапках, не суетясь, довольно слаженно сгоняли к церкви небольшие группы людей – в основном детей и женщин.
– Полон собирают, – тихо прокомментировал палач. – Тех, кто еще остался. Спешат!
Из разоренного селения доносились стоны и плач. Конные татары с визгом и глумливым хохотом гнали пленников кнутами, приговаривая:
– Хэй, бачка, хэй!
Протокуратор вздохнул.
– Ты чего? – обернулся к нему Емеля. – Людишек жалко?
– И это тоже, – не стал отнекиваться Алексей. – А пуще того татарве насолить охота! Чтоб не очень радовались.
– Это бы хорошо бы… – мечтательно протянул палач.
И вдруг хлопнул своего спутника по плечу:
– Вижу, ты унывать не приучен! Еще тогда заметил, в избе. Насолить, говоришь, татарам? Как?
– А так…
Хмыкнув, Алексей в нескольких словах изложил буквально только что пришедший в голову план, вызвавший самое искреннее восхищение.
– Ах, умная у тебя голова, Олексий! Я это сразу приметил. Ну, что стоять? Пошли делать.
Протокуратор улыбнулся: новый спутник его, оказывается, оказался человеком весьма даже решительным. И это было неплохо.
Словно змеи, оба неслышно выскользнули из овражка и околицею подобрались в деревню со стороны дороги, выходившей на Брянский шлях, который еще иногда называли Литовским, поскольку Брянск‑то давно уж был литовским городом, отчего ни капельки не страдал, а, скорее, наоборот – поднимался.
Здесь, на пригорке у небольшой дубравы, парни остановились: палач Емеля остался, а Алексей, таясь, пробрался в селение.
Вопли, крики и плач слышались уже совсем рядом, и так же рядом носились на неподкованных приземистых коньках – бакеманах – татары:
– Хэй, бачка, хэй!
Затаившись за чьей‑то банькой возле еще не сгоревшей избы, протокуратор внимательно следил за всадниками. Вот сразу трое из них подскочили к крыльцу, спешились, обнажив сабли, ворвались в избу – словно бы ожидали наткнуться там на чье‑то сопротивление. Ага, как же – максимум, что там могло быть, так это испуганные, спрятавшиеся где‑нибудь за печкой дети.
Ну так и есть!
Сквозь распахнутую дверь и оконца из избы донесся визг. Затем послышался звук удара, плач… вот все стихло… Мародеры конечно же уходить не спешили, надеясь на хоть какую‑то поживу. Надеяться можно было – изба казалась просторной, зажиточной: хоть сундуки, пожалуй, уже и были вывернуты допрежь, а все ж лучше поискать повнимательней – печку проверить, подклеть… Это и делали, выставив у дверей копье с бунчуком – показать другим, что местечко занято. Чтоб не мешали!
Проезжавший мимо татарин – смешной кривоногий парень, губастик с оттопыренными ушами – завистливо посмотрел на избу и облизнулся. И такая тоска стояла в его взгляде, что можно было подумать – не простая крестьянская изба перед ним, а дворец, доверху набитый несметными сокровищами Шахерезады! Впрочем, для этого губошлепа, похоже, и медная монетка – сокровище.
Ишь, сидит, облизывается, шакал! Ремеслу б лучше какому‑нибудь полезному обучился, волчина позорная, так ведь нет! Уж конечно, разбоем‑то куда веселей промышлять, ни пахать, ни сеять не надобно.
Хороший парень! И появился вовремя!
– Эй, друг! – возникнув, словно тень отца Гамлета, протокуратор с широкой улыбкой поманил татарчонка пальцем. – Там, в избе, Ахмет с Бахтияром… Тебя зовут – помочь надо!
Естественно, говорил Алексей по‑татарски. Язык этот он освоил еще четырнадцать лет тому назад, находясь в рабстве в Крыму, откуда бежал в Константинополь с рыжим пройдохой Владосом Костадиносом.
– Помочь? Ва, алла! – Узкие глаза татарчонка вспыхнули самым искренним счастьем!
Спешившись, он быстро привязал коня к плетню.
– Только ты это, тихо… – подмигнув, предупредил Алексей. – Не надо тут лишних.
– Ага, ага, не надо, – радостно согласился парень.
Настороженно зыркнув по сторонам, протокуратор ловко, без замаха, ударил его кулаком в живот. Татарчонок округлил глаза и, широко раскрыв рот, начал хватать воздух, словно вытащенная на берег рыба. Алексей пожалел его, не стал убивать, просто треснул кулаком в лоб, и охотник за чужим добром, закатив глаза, повалился в крапиву.
Быстро оттащив татарина за избу, протокуратор проворно связал его поясом и, сунув в рот наскоро скрученный из обрывка рубахи кляп, нахлобучил себе на голову лисью шапку и, прихватив саблю, побежал к коню.
Отвязал, вскочил в седло и, объехав избу, поскакал к церкви, вроде как со стороны Литовского шляха.
Немного не доскакав до шмыгавших у церкви воинов, осадил коня на пригорке, заорал, размахивая саблей:
– Литовцы! Литовцы! Там, там, за лесом!
Он показал рукой на дубраву, вполне справедливо полагая, что сей жест оттуда очень хорошо виден. Так и есть! Почти сразу же из дубравы послышались громкие крики.
– Окружают! Окружают! – поднимая панику, громко закричал Алексей. – Спасаться надо! Спасаться!
И сам первый поскакал наперерез площади, той, что у церкви… Оглянулся, с удовлетворением увидев, как бросились следом остальные татары, не все, но многие. Как, увидев такое дело, побежали к лесу полоняники.
Алексей счастливо улыбнулся и, поворотив в ольховник, спешился, пропустил скачущих татар и, бросив коня, оврагами и перелесками побежал к дубраве. Слышал, как, крича и ругаясь, скакал за бегущими татарами их предводитель:
– Стойте! Стойте, трусы! Куда? Ради Аллаха, стойте!
Вот остановился один, другой…
Алексей этого уже не видел – добежав до дубравы, прислонился к высокому дубу, устало утерев со лба пот.
– Ну как? – выбрался из молодой поросли палач Емельян.
Протокуратор улыбнулся:
– Ускакали! Не знаю, надолго ли. Но полон разбежался – теперь уж не сыщешь его по здешним лесам!
– Да, леса здесь знатные, до самой Эрьзи тянутся, – Емеля согласно кивнул и вопросительно посмотрел на своего спутника. – Ну а мы‑то куда сейчас? Предлагаю в Мценск.
– А кто там сейчас?
– А черт его знает! Вроде бы, под Казимиром Литовским город.
– Хорошо, пойдем. – Алексей усмехнулся и запрокинул голову.
Густо‑голубое, еще по сути своей, летнее небо темнело от наползающей откуда‑то с запада огромной фиолетово‑черной тучи, озаряемой синими сполохами молний. Ветер доносил отдаленные раскаты грома.
Это было здорово, черт побери, здорово!
Словно как по заказу! Словно будто бы рояль в кустах!
Замечательно! Отлично! Классно!
Уж теперь‑то…
Теперь‑то можно уйти! Успеть бы только к грозе на болото.
– В Литву так в Литву, – протокуратор повернулся к приятелю – наверное, палача Емельяна можно уже было именовать именно так. – Я согласен. Только вот хорошо бы чуть выждать, пересидеть, покуда все уляжется. Знаю тут одно надежное место – туда сейчас и пойдем, если не против.
– Да не против, – ухмыльнулся палач. – Все ж таки хорошо, что мы с тобой вместе.

Пройдя по Литовскому шляху версты две, беглецы свернули в лес и долго пробирались буреломами вдоль узкого бурного ручья. Лес вокруг становился все непроходимее, гуще, а почти незримо скользящая берегом тропка скоро совсем скрылась, растворяясь в черно‑зеленом мрачном подлеске среди кустов и папоротников.
Палач Емельян бросал на своего спутника тревожные взгляды, но, надо отдать ему должное, вслух ничего не говорил, не спрашивал – доверял, видел, что Алексей держался вполне уверенно, как человек, в здешних глухих местах уже бывавший, знающий.
На редких полянах попадались красные россыпи брусники, а под деревьями, на кочках, путники не раз и не два замечали уже крепенькие аппетитные боровики. Голодная смерть им сейчас в лесу не грозила – начало осени, самое благодатное время. И тепло было пока, даже жарко. Единственно, что досаждало – комары, злобные, словно оголодавшие волки. Последние осенние комарики. И хорошо, что уже не было мошки.
Емельян не спрашивал – долго ль еще? – шагал молча, упрямо, лишь посапывал и, казалось, ничуточки не устал.
Наконец, впереди, за деревьями, показался просвет – резануло по глазам яркое солнце, вспыхнуло и исчезло, поглощенное наползавшей тучей.
– Верно, гроза будет, – подняв голову, наконец подал голос палач. – И как бы не дождь. Надобно шалаш ладить.
– Давай, – покосившись на болото, кивнул протокуратор.
И, взяв саблю, принялся рубить ею лапник, сбрасывая его в кучу. Емельян бросился помогать, и вдвоем беглецы быстро соорудили укрытие.
Резко стемнело. В небе над головой громыхнуло, тяжело ударили по кронам деревьев первые капли. Емеля поспешно полез в шалаш.
– Пойду, водички попью, – усмехнулся Алексей.
– Водички?! – высунув голову наружу, удивленно переспросил палач. – Так ее вон, сейчас, и с неба накапает – только подставляй ладони. Эй, эй, ты куда? Там же трясина!
– Я гать знаю, – не оглядываясь, отозвался протокуратор. – Вернусь скоро. Ты жди.
И тут ливануло, да так, что буквально за каких‑то пару секунд молодой человек вымок до нитки, насквозь. И грянул гром, и яростно сверкнула молния, ударив в росшую неподалеку сосну‑сушину – дерево вспыхнуло с сухим треском. А гром загремел снова, и гремел уже, не переставая, и лил дождь, и хлестали молнии, яростно и гулко, словно желая угробить в этом лесу все живое.
– Пусть! Пусть сильнее грянет буря! – углядев наконец старый пень, радостно закричал Алексей.
Вот, сейчас… Вот, еще чуть‑чуть…
Спрямляя путь, он почти до пояса ухнул в трясину, но выбрался, уцепился за гать – и вот он пень! Родной, близкий… Дверь в свой мир.
В свой? Молодой человек усмехнулся – лучше сказать: в мир, который раньше был своим. Теперь – впрочем, не теперь, а давно уже – для него свой мир – это мир ромеев, империя, Константинополь. А там, в другом, мире, в мире двадцать первого века, имеется свой Алексей Смирнов. Такие вот дела, да‑а‑а…
Затянутое тучею небо с грохотом взорвалось прямо над головою. И сверкающая синяя молния ударила прямо в пень. И все вокруг померкло.
Наконец‑то! Наконец!
Падая в трясину, улыбнулся…

Глава 7
Окрестности Мценска

Золотая волюшка
Мне милей всего!
Не хочу я с волюшкой
В свете ничего!
Николай Цыганов

…Протокуратор.

И снова грохотали турецкие бомбарды! И, размахивая саблями, лезли на городские стены янычары султана Мехмеда.
– Алла! Алла!
– С нами Бог и Святая София!
Метнув в янычара дротик, Алексей махнул рукою артиллеристам:
– Огонь! Огонь! Целься в осадную башню!
И взмахнул мечом… И отрубленная пучеглазая голова турка, ухмыляясь, покатилась прямо под ноги. Чего ж она ухмыляется‑то? Протокуратор склонился и в ужасе закричал, узнав в только что отрубленной голове голову своего собственного сына.
– А‑а‑а‑а!!!
Алексей распахнул глаза – он сидел на болотных кочках, обняв обгорелый пень, а вокруг все так же неутомимо поливал дождь, вот только молнии сверкали все реже. Молодой человек потряс головой и улыбнулся: получилось! Черт побери, получилось! Теперь – быстро в Касимовку, к бабке Федотихе, а уж там… А там пусть выручает! В конце концов, золота и драгоценных камней ей можно обещать немерено. Чай, найдутся!
Улыбаясь, Алексей выбрался из болота и, дождавшись под деревьями, пока закончится дождь, зашагал – ориентируясь по выглянувшему солнцу и мху – на север. Где‑то там, не очень далеко, должно быть шоссе.
Ласковое солнышко быстро сушило мокрую землю. Парило, и над окрестностями Черного болота повис искрящийся желтый туман. Радостно защебетали птицы, из тех еще, кто не успел улететь на зиму в более теплые края. Засверкало, заголубело небо, стало тепло, и молодой человек, раздевшись, с наслаждением подставил солнечным лучам плечи, справедливо рассудив, что, прежде чем куда‑то идти, неплохо бы подсушить одежду. Одежду… Вот, кстати, о ней. Штаны… Ладно, штаны еще ничего, пойдут. Рубаха? Рубаха, гм‑гм… тоже, за неимением другой. А вот кафтан придется оставить – слишком уж он вызывающий – небесно‑голубой, с оторванными пуговицами и грязными шелковыми шнурками – канителью.
Так… Заправить рубаху в штаны – вроде и ничего, этакий стиль а ля рюс. Кафтан – черт уж с ним – бросить, сапоги… Черт! Тоже не пойдут – с загнутыми‑то носами. А ведь придется их надевать, не босиком же переться – это еще подозрительней будет выглядеть, и так‑то ни один водила‑лесовозник подбросить не возьмется, а уж босого… Скажут, иди себе, бомжара, куда шел, подвозить тут тебя еще!
Ладно, до Касимовки не столь уж и далеко, запросто можно и пешком вдоль реки дойти. Если рыбаки заметят – в том ничего страшного, сами не лучше одеты – главное, на участкового не нарваться! Тот ведь и узнать может, участковый уполномоченный капитан милиции Иван Иваныч Бобриков – молодой смешливый парень. Смешливый, это да, но ведь и въедливый! Привяжется, не отпустит.
Так что, по здравому размышлению, шоссе отпадает. Только вдоль реки, по рыбачьим тропам.
Рассудив таким образом, Алексей быстро оделся и зашагал вдоль болота – где‑то через полчасика должна была показаться река. И тропинка.
Показалась!
Заблестела, зазолотилась отраженным солнцем реченька‑речка! Вот и тропинка, узенькая, неудобная, тянувшаяся какими‑то колючими, цепляющимися за одежку зарослями. Ничего! Скоро расширится! Сколько отсюда до деревни? Километра четыре? Пять? Да, должно быть где‑то так. Кстати, меньше, чем по дороге.

Жанна из тех королев,
Что любит роскошь и ночь! –

напевая, молодой человек улыбался, время от времени посматривая в высокое голубое небо. Казалось, теперь все будет хорошо. Да по другому просто и не могло быть. Сейчас вот, явится к Федотихе, та ему поможет – ей прямая выгода – отправит обратно… То есть нет, не обратно. Не в тысяча четыреста пятьдесят третий год, а тремя годами раньше. В тот самый вертеп мессира Чезини, где он, Алексей, должен был умереть, но почему‑то не умер. Зато погибли другие!
Алексей стиснул зубы и вдруг замедлил шаг, увидев впереди мост. Очень странным казался мостик. Да не казался – он таковым и был! Странным – это на взгляд современного человека, а вот для середины пятнадцатого столетия – в самый раз, мост как мост. Горбатый, сложенный из сереньких бревнышек. По такому не то что лесовоз, мотоцикл с коляской – и тот вряд ли проедет.
Интере‑е‑есно… Что‑то не помнил здесь Алексей такого мостика. Интере‑е‑есно…
Подойдя к мосточку, молодой человек с осторожностью выглянул из кустов. Взгляд его уперся в грязную, с объемистыми коричневыми лужами, дорожку, тоже для сельской местности несколько необычную. Чем вот только? Молодой человек даже нагнулся пониже, всмотрелся… Ну конечно! Тракторной‑то колеи нету! Ни следов протекторов ведущих колес, ни отпечатков гусеничных траков. Что тут тогда ездило‑то? Колея‑то чья, тележная, что ли? Ну да, похоже. А вот еще и следы лошадиных копыт! Черт… ничего не понятно. Неужели…
Где‑то рядом вдруг послышался скрип колес и громкий голос погонщика:
– Но, милая, но!
Алексей бросился обратно в кусты, увидев, как на дорожку выбралась обычная… обычная для пятнадцатого века… телега – груженный сеном воз. Скрипели колеса. Идущий впереди мужичок в стареньком армяке и круглой кожаной шапке деловито вел под уздцы неказистую каурую лошаденку, время от времени оборачиваясь и подгоняя:
– Но, каурка, но! Давай, родненькая, поднажми – уж теперь‑то недалече осталось. Мосток‑от перевалим и, почитай, приехали.
– А ну‑ка стой, мужик! – с противоположной стороны моста, внезапно, словно черти из табакерки, выскочили вдруг двое парней с саблями наголо!
– Откель едешь, дядько?
– Откель пробираешься, Олексий? – это уже спросили позади протокуратора, с пригорка. Спросили нарочито громко, чтоб наверняка услышал.
Молодой человек резко обернулся, к удивлению своему узнав в кричавшем… старосту Епифана!
– Хо!
– Вот те и хо! – Епифан довольно улыбнулся и, по‑хозяйски махнув рукой парням – занимайтесь мол, своим делом – спустился в кусты к беглецу. – А я ведь послал своих в сельцо‑то. Правда, татарва вдруг куда‑то делась, да и наши разбеглись… Чай, не твоих рук работа?
– Моих, – скромно признался протокуратор.
С неожиданной радостью староста хлопнул его по плечу:
– Славно! Славно, что я в тебе не ошибся. Помнишь, ночесь дело одно тебе предлагал?
– Ну?
– Так вот оно, дело‑то, – Епифан кивнул на парней, отпустивших наконец мужичка восвояси, и, перехватив взгляд беглеца, поспешно добавил: – Ты не думай, мы не тати. Просто место тут, на Черном болотце, удобное. В лесах окрест много чего можно спрятать и самим от татар да Москвы укрыться.
– Тот‑то я и гляжу, как вы скрываетесь, – ухмыльнулся Алексей. Влезать в межкняжеские распри ему не особо улыбалось, но, судя по всему, деваться ему сейчас было некуда. Да, не получилось в эту грозу уйти, так будет и другая – удаляться далеко от болота было никак нельзя.
Чуть помолчав, староста потянул беглеца за рукав:
– Ну идем, идем, паря. Стало быть, с нами теперь дуешь. А?
– Да, похоже, придется, – махнув рукой, молодой человек невесело улыбнулся. – Ты хоть скажи, что у вас надобно делать‑то?
– Обскажу, – довольно кивнул Епифан. – Все как есть обскажу. Токмо не сейчас – к ночи ближе. А теперь идем. Увидишь, как тут у нас все устроено.
Устроено, что и говорить, было неплохо. Лагерь разбойников – как именно лучше именовать людей старосты Алексей пока для себя еще не решил – представлял собой отлично замаскированные ряды шалашей и землянок, располагавшихся по дальнему краю болота, к которому вели тайные стежки, да можно еще было пройти от Литовского шляха по идущей вдоль ручья тропе, а дальше – гатью. Путь опасный и, как заметил на ходу староста, только самым верным людям известный.
– Настоящих‑то татей мы тут давно извели, – ухмыльнулся Епифан. – Помнишь, ты про девчонку одну, Ульянку, спрашивал?
– Ну? Ты ж вроде сказал, сгибла она.
– Не сгибла, – староста понизил голос. – Честно скажу – много она нам помогает. Но про то – многим знать нечего. А про дело твое не забывает – не раз и не два к старому пню жемчуга клала. То мои люди видели, доложили. Твое поручение?
– Мое.
– Да ты, похоже, язычник! Ладно, ладно, – замахав руками, Епифан хохотнул глухо, как филин. – Верь в кого хочешь, хоть приноси жертвы трухлявому пню, нам‑то что? Лишь бы человек был верный! Одно только спрошу, не обижайся…
– Спрашивай.
– Правду говорят, на месте этого пня в старые времена Перунов идол был?
– Правда, – пряча усмешку, кивнул протокуратор. Затем, сурово насупив брови, добавил: – Более про то ничего не скажу!
– А я и не спрашиваю, – отмахнулся староста. – И другим накажу – не спросят.
Алексей открыто улыбнулся – не потому, что ему было хоть какое‑то дело до какого‑то там языческого идола, приятно другое – знать, что Ульянка жива и даже четко выполняет порученную ей когда‑то давно просьбу. Честная и добрая девушка, то есть давно уже женщина, мать. Кстати, такие люди встречаются не так уж и редко. Правда, и не очень часто, что правда, то правда.
Люди Епифана отнеслись к новому соратнику радушно – усадили к костру, накормили пахучей ушицей, показали место в шалаше, где спать. Соседом, кстати, оказался тот самый пастушок, белоголовый, веснушчатый, кого чуть было не запытал любитель пирогов Емельян. Увидав Алексея, парнишка обрадовался:
– Вона! И ты убег, господине?! А мы того ката поймали, что меня пытал!
– Что?! – Протокуратор тряхнул головой. – И где ж он?
– В поруб кинули – пущай до утра посидит. Утром ужо казним – в болоте утопим!
– Как это в болоте?
– А так. Камень на шею – и в трясину…
– Нечего сказать, ловко придумали! – Алексей закусил губу: вся эта затея с казнью почему‑то пришлась ему не по нраву. Может быть, потому что он как‑то уже привык к повару‑палачу, можно даже сказать, сроднился? Эх, жаль парня – не такой уж он и злыдень, опять же – с татарами помог.
– А я б так его не казнил, – неожиданно произнес отрок, звали его, кстати, Герасимом. – Не так уж и сильно он меня и бил. Крови, правда, много – а вот, поди ж ты – уже и не болит почти.
– Так это он, верно, неопытный – бить не умеет.
– Как раз опытный! Что б так бить и не поранить сильно, большое уменье надоть!
– Да‑а‑а… Жалко его тебе, что ли?
– А и жалко – дак что ж?
Протокуратор прищурился: ну надо же! Потом спросил словно бы невзначай:
– А что, ежели вырвется он, убежит?
Герасим расхохотался:
– Да куда бежать‑то? Тут везде болотины, а троп он не знает! Ката этого и не стерегут‑то особо…
Не знает… Зато он, Алексей, хорошо знает гать. Ну выйдет беглец не к мосту, а к сгоревшей деревне – какая ему разница?
Сосед вскоре засопел, заворочался… вот вскрикнул, видать, неловко повернулся, а спина побаливала.
– Что‑то не спится, – негромко бормотнув, протокуратор осторожно вылез из шалаша. Невдалеке, за деревьями, горел небольшой костер, и сидевшие вокруг него люди лениво дохлебывали ушицу. Предложили и Алексею:
– Будешь?
Тот не отказался, похлебал, затем, поблагодарив, попросил у разбойников нож – нарубить лапника, а то сквозь крышу в шалаше звезды видно.
– Так взял бы топор – оно сподручнее!
– Да ну, скажешь тоже! Как зачну стучать на весь лес – живо все проснутся.
– И то верно, – тот, что предлагал уху – молодой мордатый парень – задумчиво почесал за ухом и, отвязав от пояса нож, протянул Алексею. – Бери, пользуйся. Только вернуть не забудь.
– Не забуду.
Оранжевые зарницы костра выхватывали из темноты лишь рядом стоявшие деревья, однако ночь нынче выдалась светлой, звездной… да и вообще, небо на востоке уже захолонулось алым – скоро рассвет.
Срубив несколько еловых лап, протокуратор незаметно подошел к забросанной жердями и ветками яме – той, что указывал Епифан. Постоял, прислушиваясь, – и в самом деле, как и сказал пастушонок, никто узилище не охранял, если не считать сидевших у костра парней. Вообще‑то, грамотно они костерок разложили – тут и к мосту тропинка, и по Черному болоту – гать. Оттуда кто придет… или туда… уж никак сторожей не минует.
– Емеля! – чуть помолчав, шепотом позвал Алексей. – Емеля! Да откликнись ты, чертов кат. Это я, Олексий.
– Олексий?! – Голос из ямы донесся глухо, но неожиданно громко, или это просто так казалось, что громко.
Тем не менее протокуратор сразу же цыкнул.
– Тсс! Не ори так. Глубоко там?
– Да не особо. Выбраться можно. Кабы не руки‑ноги…
– Жди…
Раздвинув ветки, Алексей проворно нырнул в узилище… едва не на голову Емеле, и, быстро перерезав путы, сунул нож за пояс.
– Господи, Господи, – счастливо шептал палач. – Друже!
– Лезем! Сначала я, затем – ты. Ап!
Выбрались один за другим, ловко, быстро и почти что бесшумно. Спрятались за деревьями.
– Стой здесь, – тихо скомандовал протокуратор. – Я отвлеку сторожу, а ты беги к трясине, только сразу туда не лезь, схоронись где‑нибудь до рассвета. Потом иди – помни, держись четко прямо – сначала на старый пень, а потом – на высокую сосну, ты ее увидишь. Осторожнее будь – чуть влево‑вправо – не вылезешь. Ну, с Богом!
– Храни тя Бог, друже!

Если б кату не грозила лютая смерть, Алексей вряд ли стал бы его выручать, даже несмотря на близкое знакомство, если так можно было обозначить их отношения. Да, конечно, палач приехал в деревню не пряники раздавать, однако он же и помог – спас многих людей от татарского плена. Баш на баш. И смерти, по разумению протокуратора, уж никак не заслуживал.
– На свой ножик, – Алексей подошел к костру и, вдруг повернувшись к лесу, настороженно прислушался.
– Эй! – сидевшие у костра дружно повернули к нему головы. – Чего там?
– А сами послушайте! Да нет, не здесь… Вон, к деревам отойдите.
Гулкая тишина леса не была такой уж полной – где‑то крался какой‑то зверь, где‑то била крыльями ночная птица… А вот с треском упала сухая ветка.
– Ничего не слышите?
– Нет… Хотя… Постойте‑ка! – Один из сторожей поднял вверх руку. – Там, у мостика‑то, что‑то уж больно тихо!
– Так на то и ночь, чтобы тихо.
– А филин?! Вспомните, он каждую ночь там охотится, ухает – ух‑ух!!!
– Да, ухает. Страшно так, ровно покойник.
– Покойники не ухают, Никодиме!
– Не о покойниках посейчас речь – о филине.
Парни замолкли и с минуту вслушивались в темноту.
– А ведь и впрямь, не ухает!
– Значит, спугнул кто‑то!
– Поглядеть бы надо… Пошли‑ка, затаимся. Никодим, рог при тебе?
– При мне.
– А ты, Проша, с Олексием тут оставайтесь.
Так и порешили: Алексей и тот круглолицый парень, что давал ему ножик, – Проша – пошли обратно к костру, остальные же бесшумно скрылись в чаще.
Интересно, успел ли проскользнуть Емельян? Должен бы успеть – парень ловкий.
– Чу! – едва присев, Прохор вдруг вскинулся и настороженно посмотрел в сторону гати.
Протокуратор тоже вскочил на ноги:
– Что? Что там?
– Кажись, крадется кто‑то! – обернувшись, взволнованно прошептал сторож. – Слышь, трясина булькнула. Видать сорвался с гати, шагнул не туда… О! Слышишь? Снова! Плохое дело! Придется наших будить – Епифан наказывал, чтоб, ежели что – немедленно…
Рука парня потянулась к висевшему на поясе рогу…
– Постой. – Алексей решительно толкнул сторожа в бок. – А вдруг – поблазнилось? Посмешищем будем! Пойдем‑ка сперва сами проверим.
– Но ведь Епифан…
– Он же первым и смеяться будет! Идем, идем… В рог свой всегда протрубить успеешь.
– Это верно.
Вдвоем они побежали к болоту, и протокуратор лихорадочно соображал, что делать с этим парнем. Лучше всего, конечно, было бы продержать его у края болота как можно дольше. Как можно дольше… Лишь бы Емельян оказался поосторожнее – ведь уже светало, и желто‑красное солнце вот‑вот должно было вылезти из дальнего леса.
– Вон он! – резко останавливаясь, Прохор показал вперед, в трясину, где маячила размытая реденьким желтоватым туманом фигура. Палач! – Гляди‑ко! Один! И, кажись, от нас… Точно – от нас! Господи, никак пленник сбежал!
Прохор рванул рог… Но затрубить не успел. И вовсе не потому, что Алексей – как рассчитывал – ударил его ребром ладони в шею…
Где‑то в лесу, со стороны мосточка, истошно разорвав тишину, затрубил другой рог! Тревога!
– Господи! – перекрестился Прохор. – Видать, и впрямь, беда!
Лесные люди Епифана, надо отдать им должное, поднялись быстро – не прошло и пяти минут, как все уже собрались у костра, оружные и одетые, внимательно слушая приказания старосты.
– Вы двое – к гати, вы – к ручью, остальные – за мной, к мосточку. Вперед!
Все – в том числе, естественно, и Алексей – подались в лес и рассредоточились за деревьями вдоль ведущей к мосту тропы.
Небо светлело уже, было прохладно, зябко, как и всегда по утрам осенью. Вот‑вот должно было подняться солнышко, судя по зябкости и по чистому светлому небу денек нынче выдастся солнечным, летним…
– Епифане! – Словно тень, вынырнул из травы один из сторожи.
– Что там, Никодим? – шепотом спросил староста.
Стоявший невдалеке протокуратор навострил уши.
– Войско. Похоже – московиты. Идут ходко, дорогу знают – видать, продал кто‑то.
– Сколько их?
– Десятка три пеших, и конница у моста – дюжина.
– Не так уж и много… Ничего, справимся. Тсс!
Из мерцающего утреннего тумана, за папоротниками, показались остроконечные шлемы. Негромко звякнула кольчуга. Блеснул наконечник короткого копья‑сулицы. Вот кто‑то споткнулся, выругался злым шепотом…
– Пора! – подпустив врагов ближе, Епифан махнул лучникам.
Веселым разбойничьим посвистом вспенили тишину стрелы, каждая из которых нашла свою цель!
Со стоном повалились в траву ратники, из‑за деревьев с криками выскочили люди старосты Епифана.
– Бей ворогов, бей!
Встретившись, звякнули мечи и сабли – началась сеча.
Перед Алексеем внезапно оказалось сразу двое – один, похоже, опытный воин, в байдане – доспехе из крупных плоско раскованных колец – и шлеме с золоченой полумаской. Этот был с мечом, а в левой руке держал круглый ярко‑красный щит с большим медным умбоном. По умбону‑то и пришелся первый удар сабли протокуратора. Противник успел среагировать сразу – поставил, и в свою очередь нанес удар. Хэк!
Тут же рванулся вперед и второй – совсем еще зеленый юнец с едва пробивающимся пушком над верхней губой. Этот был в короткой кольчуге и круглом арабском шлеме – мисюрке, правда, без бармицы, видать, приобретенным по случаю или в качестве военной добычи – уж что досталось. В левой руке юноша сжимал саблю, в правой держал такой же, как у старшего, щит.
– Слева! – отскочив назад после очередного удара, быстро распорядился опытный воин.
Молодой хорошо понял его, резко отскочив в сторону, так, что теперь они оба наседали на Алексея с двух сторон, не мешая друг другу. Ай, скверно, скверно!
По всему лесу раздавался звон, слышались крики, сопенье, ругательства – ничего этого протокуратор сейчас не слышал, полностью поглощенный собственным поединком. Поединком, хм… Двое на одного! Вернее – полтора, юнца можно не считать за настоящего лихого рубаку! Впрочем, и недооценивать врага – тоже плохо. Пусть уж будет – двое на одного.
Оп!
Ловко отразив очередной выпад, Алексей дернулся в сторону и, сделав обманный финт, зацепил‑таки юнца кончиком сабли, раскровянив правую руку – не помог и щит.
В ответ на это опытный враг тут же бросился в самую яростную атаку! Зло сверкали глаза, рот ощерился, словно у дикого зверя, а меч… меч сверкал молнией!
Давай‑давай… Меч не сабля – много не навертишь, запястье устанет, какой бы ты закаленный не был…
Черт!
Увлекшись, протокуратор едва не пропустил удар молодого. Хорошо – обернулся, бросился на траву – тем и спасся! Иначе б саблей по шее – и все. Ах вы ж, гады! Ладно…
Проворно перекатившись по траве, Алексей вскочил на ноги, одновременно захватив левой рукой подвернувшуюся под руку палку – обломок какого‑то сучка – который со всего размаху, вставая, и метнул прямо в лицо опытному. Тот инстинктивно загородился щитом, на миг – всего на какой‑то миг – потеряв из виду соперника… И получил саблей по правой руке! Прямо по запястью, по венам.
Хорош был удар, правда, кость перебить не вышло – зато кровища хлестала – будьте нате! Этот теперь не боец…
Молодой… Ух, как он разозлился! Это хорошо… Ну давай, давай, нападай, что ж ты?
Используя местность, Алексей намеренно спрятался за деревьями – и тотчас же в ствол ударился брошенный раненым щит. Ах ты, сволочь! Добить‑то тебя некогда…
Удар!
Протокуратор пригнулся, и сабля юнца застряла в дереве. Алексей ухмыльнулся… И тут же произвел выпад, зацепив острием клинка щеку. Хлынула кровь.
Шок! У юнца наверняка был шок. Ишь, как испуганно хлопнули веки, как в ужасе сверкнули глаза…
Теперь – по руке! Еще раз…
Ага! Вскрикнул! Выронил саблю…
– Ондрей‑ко‑о‑о‑о‑о!!! – истекая кровью, яростно закричал раненый.
Поднялся из травы из последних сил…
А они похожи! Оба светлорусые, круглолицые… Отец и сын?
Ладно…
Прыгнув, Алексей ударил парня в щеку эфесом сабли – не хотел убивать, хватит с юнца и этого. Сколько ему лет‑то? Тринадцать? Четырнадцать? Черт с ним – пусть живет.
Отбежав в сторону, махнул над головой саблей:
– Хэй, Епифане!
Осмотрелся наконец. Судя по всему, сеча, похоже, заканчивалась.
– Еще идут! – подойдя, тяжело вздохнул Епифан. – Боюсь, не сладим. Эх, увести бы их куда, запутать!
– Давай – в болото, на гать! – тут же предложил Алексей.
– На гать… – Староста задумался. – Трудное дело. Самим запросто можно утопнуть, многолюдством‑то.
– А зачем многолюдство? – утерев рукавом выступивший на лбу пот, молодой человек хохотнул. – Дай человек пять – хватит. Да, и еще лук.
Епифан пристально посмотрел на него и улыбнулся:
– А я ведь в тебе не ошибся, парень! Дам. И лук дам, и людей. Эй, Никодим, бери своих – и к болоту. Старший – Олексий, во всем его слушать.
– Дядько Епифан! – выскочил из кустов пастушонок Герасим. – А я… Я можно тоже на болото пойду?
– Сиди уж!
– Тут‑то от меня все одно посейчас толку мало, а стреляю я метко. А? Ну, дядько!
– Черт с тобой. – Епифан махнул рукой. – Иди. Ну, парни, – с Богом! Там, у гати не таитесь – пущай сначала увидят.
– Да сообразим, не дурни.

Прихватив саадаки, они зашагали к болоту. Шли поначалу неспешно, а, как увидали врагов, побежали, уводя супостатов от спрятавшегося в лесу воинства, увлекая за собой, заманивая под удар с тыла.
– Вон они, вон они! – потрясая сулицами, радостно орали враги. – Ужо не уйдете теперь!
И бросились в погоню. По кустам, меж деревьями, по болотным кочкам.
– Держи их, держи, братцы!
Ага, давайте…
Вот уже зачавкала под ногами трясина, засвистели над головами стрелы – выйдя на открытое место, вражины достали луки. Оп! Повалился лицом в болотную жижу пораженный в спину Никодим. Достали‑таки, сволочи…
– Пригнитесь! Пригнитесь же! К пню, к пню идите… Эй, куда!
Дернувшись от стрелы, упал в трясину еще один. А Герасим? Нет, этот шагал. Шагали и враги – ходко, под прикрытием спрятавшихся на берегу лучников.
– По нашим следам идут, гады! – тяжело дыша, выкрикнул пастушок.
Алексей задумчиво кивнул – ясно. Светло уже, видят – куда.
– Вот что, парни. – Он обернулся, подбежав к обожженному молнией пню. – Давайте на тот берег, я прикрою.
– Но…
– Быстрее! Стрел только подкиньте. – Протокуратор неожиданно улыбнулся. – Не думайте, я на тот свет не собираюсь – рановато еще! Подержу их здесь, покуда доберетесь, а потом и вы меня прикроете. Надеюсь, ни одна стрела мимо супостата не пролетит!
– Храбрый ты человек, дядько Олексий! – оставляя у пня часть своих стрел, восхищенно присвистнул Герасим. – Инда и мы тебя выручим – уж будь покоен!
Проводив глазами своих, Алексей затаился за пнем, накладывая на тетиву стрелу. Нацелился… Оп! Идущий первым вражина тяжело завалился навзничь.
Ну, что встали? Кто следующий?
Ага! Отошли назад, к берегу. Посовещались. Снова пошли, выставив вперед большие миндалевидные щиты – оказывается, у них и таковые тоже имелись. Это худо, однако…
Вот пропела стрела, еще одна, еще… Целая туча!
И вдруг грянул гром! С чистого неба?!
Нет, показалось…
– Уходи! Уходи, Олексий! – внезапно послышалось сзади.
Свои! Видать, добрались. Молодцы, быстро… Теперь можно и самому!
Выпустив по врагам пару стрел, Алексей, пригнувшись, побежал по гати. Выбравшиеся на лесистую кручу разбойники Епифана прикрывали его тучей стрел. Ай, молодцы, хорошо стреляют, кучно!
Вот и камыши. Берег. Лес. А во‑он тут он когда‑то утопил трактор. То есть не утопил, а посадил в топь, потом гусеничником вытаскивали.
Алексей улыбнулся… и вдруг почувствовал, как в спину, меж лопатками, что‑то тупо ударило! Протокуратор остановился… Оглянулся… Упал…

Глава 8
Окрестности Мценска

Дым на небе, дым на земле,
Вместо людей машины…
Армен Григорян.
Мусорный ветер

…Прямо в трясину.

Алексей очнулся от жары, даже, можно сказать, от зноя – солнце жарко пекло в спину. Он так и лежал, навзничь, только уже не в болоте, а рядом, на берегу, в лесочке. Вытащили… Свои… Меж лопатками саднило, но не очень больно, вполне можно было терпеть.
Чего ж его тут бросили‑то? Ага, наверное, побежали через болото обратно – помогать. Люди старосты Епифана, поди, уже ударили в спину попавшим в ловушку московитам… или кто уж там это был. Может быть, там, за болотом, даже идет бой. А он, Алексей, тут отлеживается.
Усмехнувшись, молодой человек резко поднялся на ноги. К его удивлению, это удалось без всяких затруднений – ноги не подкосились, не потемнело в глазах, и даже меж лопатками вроде бы вообще перестало болеть. Хм… А хотя… Что там говорила бабка Гаргантида? Нежить – вот что. Значит, нечему и болеть. Что ж, в некоторых случаях, это, наверное, и неплохо. Вот как сейчас. Так… Пойти на гать, через болотину, посмотреть, что там? Может, помощь нужна «болотной армии фельдмаршала Епифана»?
Потянувшись, Алексей направился было к болотине, но вдруг остановился, внезапно услышав донесшуюся откуда‑то из лесу музыку. Да‑да, именно музыку! И еще какую!

Жанна из тех королев,
Что любят роскошь и ночь!

«Ария»! Старая песня «Арии»!
Так, значит… Так вот оно… Так вот оно, наконец!
А может, показалось?
Еле сдерживая радость, молодой человек зашагал на звуки музыки и вскоре обнаружил ее источник – небольшой магнитофончик «Филипс», стоявший на поляне, на старом пне. Рядом, на поваленном ветром сосновом стволе, примостилась компания – человек пять подростков, средь которых притаившийся за елками протокуратор узнал и знакомых, которых, правда, по именам уже не помнил, кроме одного – светленького темноглазого Вовки.
Компашка, судя по всему, расположилась в столь относительно отдаленном от ближайшего населенного пункта месте с важной целью – по кругу ходил захватанный стакан, то и дело наполнявшийся из большой белой канистры пахучей светло‑желтой жидкостью. Пиво!
– Говорил, надо было у бабки Федотихи спирту взять, – допив, лениво протянул один из пацанов, постарше других, в клетчатой, завязанной на животе узлом, рубахе. – Да выключите вы это дерьмо! Что, другого ничего нету, что ли?
– Вовка, есть? – один из пацанов вопросительно повернул голову.
Вовка усмехнулся и вытащил из кармана дешевой джинсовки кассету:
– Хотите, Димму поставлю? Только вот будете ли слушать?
– Какого Диму? Билана?
– Борджир! Хотите?
Не дожидаясь ответа, старый Алексеев знакомец ткнул в магнитофон новую кассету и нажал на клавишу. Из динамиков раздался глухой рев.
Хоронившийся в ельнике протокуратор чуть не расхохотался во все горло – ай да Вовка, уел всех, уел!
– Да выключи его вообще! – разозлился тот, что в клетчатой рубахе. Звали его, кажется, Яшка. Или это была кличка от фамилии – Яковлев? Скорее всего.
– Ну разливайте, – по‑хозяйски распорядился Яшка. – Допьем уж. Ну! – Он поднял вверх наполненный пивом стакан и, явно пародируя кого‑то, добавил: – За успешное окончание учебного года!
– Чтоб ему провалиться! – захохотал кто‑то.
– Вам‑то хорошо ржать, – бросив в траву стакан, Яшка огрызнулся. – А мне в путягу поступать.
– Поступишь. Все поступают.
Дальше пошла какая‑то пустая болтовня про вчерашние танцы, девчонок и про то, кто где сколько и чего выпил. Естественно, солировал самый старший и конечно же безбожно хвастливо врал – если б он и в самом деле пил столько, сколько рассказывал, то давно бы уже оказался без печени.
Потянуло дымком – компания закурила.
Алексей осторожненько подался назад – не очень‑то хотелось, чтобы сейчас его кто‑то здесь видел, тем более – в таком виде.
Окончание учебного года… Однако!
Молодой человек внимательно посмотрел по сторонам, примечая то, на что почему‑то не обратил внимания сразу: свежую молодую травку с белевшими кое‑где подснежниками, не по‑осеннему зеленую листву на березах, запах цветущей липы. Весна! Или самое начало лета!
Ну дела… а была‑то осень. Да, сентябрь.
Ну и черт с ним, в принципе‑то, какая ему разница, весна сейчас или осень? Главное, с бабкой Федотихой ничего не случилось, на месте бабка, судя по только что подслушанной беседе.
Славно, славно!
Позади него, в ельнике, вдруг послышались чьи‑то приглушенные голоса, и Алексей, осторожненько подался в сторону, затаился, пропуская мимо четверых крепеньких парней лет шестнадцати‑восемнадцати. Парни оказались знакомыми, но не очень, не из Касимовки точно, из какой‑то соседней деревни – Лешка их как‑то пару раз видел в клубе на танцах, еще в той, прошлой жизни.
Ребятки шагали целеустремленно, словно бы точно знали – куда. На руки их были намотаны велосипедные цепи. Однако! Нехорошие предчувствия закрались в душу Алексея. Все ж таки касимовские ребята были свои – жаль, если их отлупят. Неравные какие‑то намечались разборки – а они, похоже что, намечались – несправедливые – те дохляки, что пили сейчас пиво, и в подметки не годились вот этим мускулистым, уверенным в себе мальчикам. Ну разве что старший, Яшка, еще б мог с ними потягаться – наглости б, вероятно, хватило. Ну да, ну да…
– А я ей говорю – пошли давай… – донесся перемежающийся матерками Яшкин голос. – А она мне… А я… А потом тот кент подвалил, а я ему – отвали, говорю… И ка‑ак поддых! А тут другой – я и его отоварил, посадил на задницу с одного удара, он и сидит такой, жалом водит…
– Это кого ты там с одного удара посадил?!
Ага! Началось…
– Да вы че? Да вы че, ребята? – до этого момента наглый и самоуверенный Яшка при виде вынырнувших из‑за деревьев парней заметно скис и даже, можно сказать, приуныл. – Я ведь так, просто…
– Вы зачем в ту субботу с нашими девчонками танцевали?
– Мы?!
Безошибочно почувствовав старшего, парни – точнее, один, коренастый, стриженый, в зеленой майке, с нехорошей такой ухмылочкой и синей татуировкой на правом предплечье – рисунок Алексей не смог разглядеть – ткнул пальцем в Яшкину грудь:
– Вы, вы! Че, схлопотать захотели? Дак счас!
– Да я ж не приглашал… не я… Чест‑слово!
– А кто тогда?
– Ну я не помню…
– А ты вспомни! – помахивая цепью, ласково предложил коренастый.
– Ну‑у… – потерявший все свое нахальство Яшка беспомощно посмотрел на своих. – Кажись, Вован кого‑то приглашал.
– И не я, а – меня, – Вовка дернулся и вздохнул. – Ну было. Я‑то чем виноват?
– Сейчас узнаешь! – коренастый ударил его ладонью по щеке, коротко и хлестко.
Вовкина нестриженая голова коротко дернулась… а кулак, словно бы сам собою, ударился в скулу обидчика!
Тот аж ахнул от такой наглости, а Алексей в ельнике про себя засмеялся – ай, молодец, парень!
– Ну, – потерев скулу, коренастый злобно ощерился и коротко бросил своим: – Бей их, ребята!
Ага, бей… Любители пива, не будь дураки, тут же ударились в бегство. Первым, перепрыгивая через бурелом, мчался самый выпендрежистый – Яшка.
– Лови! Лови их, гадов! Уйдут!
– Да никуда они не денутся, Димон. Там трясина!
Дождавшись, когда гопники убегут, Алексей усмехнулся и, выбравшись из ельника, неспешно зашагал по тропе. Поймает ли кто кого, не поймает – ему не было сейчас никакого дела. Шел себе и шел.
Пока не вышел к дороге. А там двое гопников как раз били Вовку. Поймали все‑таки… Били, между прочим, оригинально – один держал за руки, второй колотил несчастного пацана, словно боксерскую грушу, приговаривая:
– Будешь еще? Будешь?
– Пустите, – плача, пытался вырваться Вовка.
В темных блестящих глазах его стояла тоска – надеяться было не на кого, дружков, во главе с Яшкой, давно уж и след простыл.
– На тебе, на!
– Пусти‑и‑и‑и…
Протокуратор такого издевательства не выдержал. Отцепив, кинул в траву саблю, подошел, прищурился:
– Ну, отпустите, а? Просит же человек!
Гопники изумленно оглянулись и, оглядев Алексея, обидно захохотали:
– Это что еще за бомж? Иди‑иди, дядя, пока не накостыляли!
– Чего это тут у вас?
Ого! Из лесу появились коренастый Димон с напарником. Оба злые.
– Убежали, сволочи… О! А вы, я смотрю, с уловом!
– С уловом. Только дядька какой‑то мешается, отпустить требует.
– Не требую, а прошу, – вежливо уточнил протокуратор. – Пока прошу.
Ох. Как не хотелось драться с этими юными оболтусами. Но уж раз ввязался… Вежливость тут явно не прокатит – воспримут как слабость – а значит, и рассуждать больше нечего, надо бить первым.
– Э, бомжара! Ты че, в натуре, нюх потерял?
Поигрывая цепью, вызверился Димон…
И тут же согнулся, получив качественный удар ногой в живот. А затем – тут же – локтями по ушам. Между прочим, больно!
– У‑у‑у‑у‑я‑а‑а‑а! – скрючившись, застонал гопник.
А Алексей сразу же занялся остальными, нанося удары направо и налево – метода была хорошо отработана за все годы службы в сыскном секрете эпарха славного Константинова града. А там миндальничать не приходилось, и делать скидки на возраст – тоже. Вот и протокуратор сейчас не делал. Никакого гуманизма. Без пощады!
– Ой‑ой! Не бейте, дяденька‑а‑а‑а!
– Гражданин! А ну быстро отошли от подростков!
О! Женский голос! В лесу! Распорядительный такой, громкий…
Алексей медленно повернулся – на дороге, из‑за поворота появился наряд милиции – двое сержантов – один старый, другой – молодой – и с ними миловидная девушка в форме старшего лейтенанта.
– Здра‑а‑асте, Ирина Владиславовна, – потирая ушибленную скулу, льстиво улыбнулся Димон. – А мы ничего такого не делали. Шли, шли – и вдруг этот, – он опасливо кивнул. – Ка‑ак выскочит из лесу, ка‑ак даст… Не знаю, за что только.
– Ага, – девушка старший лейтенант недоверчиво усмехнулась. – А вы все такие белые и пушистые! Ну что ж, поехали, разберемся – машина у нас тут, за углом. И вас тоже попрошу, гражданин!
Алексей хотел было податься обратно в лес, да так бы и сделал, если б не сержанты… Уж больно не хотелось конфликтовать сейчас с законом. Впрочем, и слишком задерживаться где‑либо в планы протокуратора тоже не входило. Ладно, посмотрим…
– Ну что ж, надо так надо! – молодой человек радушно развел руками. – Если только ненадолго.
– Ненадолго, – успокоила Ирина Владиславовна, с интересом разглядывая костюм Алексея.
Широкая рубаха‑косоворотка, дорогая, из небесно‑голубой тонкой ткани, была вышита по вороту и подолу золотом, сапоги… гм‑гм… тоже не очень дешевые… Рубаха хоть и высохла, однако и тут и там видны были подозрительные бурые пятна. Н‑да‑а‑а, нечего сказать – тот еще типус! Тут волей‑неволей парням поверишь, тем более – таким отпетым. Тем более – и документов у протокуратора никаких. Нет уж – лучше в лес!
– Сейчас вот, пиджачок только возьму – в нем документы…
Широко улыбнувшись, Алексей повернулся и быстро зашагал в лес.
– Вы только побыстрей, гражданин… Машина у нас рядом за поворотом. Мы вас там подождем.
Ага. Ждите, ждите…
Молодой сержант, проводив протокуратора подозрительным взглядом, что‑то быстро сказал своему напарнику, на что тот лишь безразлично пожал плечами и демонстративно отвернулся от леса.
А вся гоп‑компания безропотно зашагала по шоссе вслед за старшим лейтенантом. А чего бежать‑то – ежели их всех как облупленных знают? Какой смысл? Никакого. И точно так же никакого смысла не видел старый и опытный сержант в погоне за каким‑то бомжом! Ну его к ляду – носиться бог знает за кем по лесам! Ладно бы преступник был, а то так… Да еще возись потом с ним, тебя же потом в приемник его оформлять и заставят. А оно кому надобно?
Вот так или примерно так, по мыслям протокуратора, и должен был рассуждать старый служака. Именно так тот и рассуждал.
Естественно, Алексей возвращаться и не подумал, а, наоборот, быстро зашагал в противоположном от шоссе направлении – к реке. Никто за ним так и не погнался, да и ясно было с самого начала, что не погонятся.
Выйдя на поляну, беглец ненадолго остановился перевести дух. Запах хвои, настоянной на пряном запахе майских трав, ударил в ноздри, заставляя вдохнуть глубоко‑глубоко… и чуть было не подавиться этим удивительно вкусным густым воздухом. Вокруг щебетали птицы, порхали разноцветные бабочки и желтые солнышки одуванчиков неудержимо лезли в глаза, занимая почти всю поляну. А над головой голубело чистое высокое небо. Конец мая. Какое поистине прекрасное время, когда лето вот только‑только должно начаться, и ждешь его, и томительно надеешься на что‑то хорошее и, может быть, даже немного волшебное, на что‑то такое, чего, наверное, нельзя даже и выразить никакими словами.
Интересно, который сейчас час? Судя по солнцу – время к обеду. А в желудке, между прочим – пусто. Нехорошо это, когда пусто, ох нехорошо. Ну да ничего, скоро, скоро накормит бабка Федотиха, никуда не денется, колдунья старая!
Алексей зашагал вдоль реки по рыбачьей тропке. То и дело попадались кострища с обожженными консервными банками и осколками бутылок, кое‑где полянки на берегу были так вытоптаны, что напоминали места водопоя бегемотов или там каких‑нибудь носорогов, что и понятно – от окрестных поселков недалеко, да и от райцентра – не так уж, вот и наезжала по ночам молодежь – веселиться.
На излучине беглец напоролся на рыбаков – те сидели у костерка, классически соображая на троих, и прихлебывали прямо из поставленного в траву котелка аппетитно дымящуюся ушицу. Предложили и Алексею – тот не стал отказываться, присел рядом. Налили стаканчик – выпил, за здоровье и за рыбацкое счастье.
– Ну и вид у тебя, – оглядев путника, улыбнулся один из рыбаков, пожилой усатый мужик с крупным, с прожилками, носом. – Поди, в народном хоре поешь?
– Угу, – охотно подтвердил молодой человек. – Именно!
Пожилой ухмыльнулся:
– Я тоже в юности пел, пока не поперли за это дело, – он с шумом щелкнул себя пальцем по кадыку и махнул рукой напарникам. – Ну, наливайте, что ли.
Выпили, поговорили: так, ни о чем. Для вежливости поддержав беседу, Алексей посидел еще минут пять и откланялся, сославшись на срочные дела.
– На спевку опаздываешь? – прищурился пожилой.
– Опаздываю.
– Ну, оно видно… В касимовском клубе выступать будете?
– Будем, – с улыбкой уверил путник. – Только не сейчас, на день молодежи. Приходите.
– Обязательно придем, если на рыбалку не уедем. Тебя как звать‑то?
О! Наконец спросили.
Алексей назвался, снова присел, знакомясь с каждым. Опять выпили, на этот раз – за знакомство, уж как же без этого?
– Что, там мостик‑то через ручей еще не смыло? – словно бы невзначай спросил молодой человек.
– Да не смыло, шагай… Постой, а тебе зачем на ту сторону надо‑то? Ха! Ясно зачем – за спиртом, к бабке Федотихе! – Пожилой – звали его Николай Николаевич – глухо расхохотался. Улыбнулись и остальные рыбаки, помоложе – Иван с Петрухой.
– Ну угадали, угадали, таиться не буду. – Алексей смущенно замахал руками. – Мужики из хора послали, иди, мол, да побыстрее… Вот, и переодеться даже не успел!
– О! Ну беги, беги, Леха, не то, чувствую, не дождутся тебя твои мужики.
– Ничего, подождут!
Хохотнув, беглец ухмыльнулся и, распрощавшись наконец с рыбаками, зашагал дальше.
В небе уже появились редкие облака, похожие на комки ослепительно белой ваты, задул легкий ветерок, поднимая на реке рябь, закачал ветвями деревьев, даже затрещал чем‑то. Ветки сухие сломал, что ли?
Нет, не ветки!
Мотоцикл!
Алексей, не раздумывая, метнулся в кусты, пропуская свернувший с дороги желто‑синий милицейский «Урал» с коляской. Медленно перевалившись по кочкам, мотоцикл проехал, сколько позволяла тропа, и встал. Сидевший за рулем молодой парень в белом шлеме и серо‑голубой рубашке с капитанскими погонами, заглушил двигатель и к чему‑то прислушался.
Беглец усмехнулся – ну вот он: участковый уполномоченный Бобриков, явился не запылился. Интересно, зачем? Что, того «подозрительного мужчину», устроившего драку с подростками, уже ищут? Девочка детский инспектор доложить успела?
Милиционер между тем слез с мотоцикла, наклонился над коляскою, вытаскивая оттуда… высокие болотные сапоги и спиннинг!
Алексей еле сдержал хохот – вот, блин, работа у людей! Небось по начальству доложил, что выехал куда‑то по важному делу…
Выждав, когда участковый скроется в кустах, Алексей быстро зашагал дальше. Минут через тридцать–сорок путник выбрался на шоссе и пошел уже по обочине, не обращая особого внимания на проезжавшие мимо машины – голосовать не хотелось, да и не очень‑то было надобно – идти‑то оставалось всего ничего.
Молодой человек непроизвольно улыбнулся, завидев за поворотом панельные трехэтажки Касимовки. Все ж таки много было связано с этим населенным пунктом. Ненадолго остановившись, Алексей полюбовался панорамой и повернул налево, к ручью, срезая путь к дачной окраине поселка, где – у самого леса – стояла добротная изба бабки Федотихи.
Спустившись по широкой тропинке вниз, путник пересек ручей по узкому, местами прогнившему мостику и, поднявшись вверх по вымощенным разбитой бетонной плиткой ступенькам, нос к носу столкнулся с давешними гопниками! Ну с той самой компанией во главе с коренастым Димоном. Только теперь вот Димон явно не был здесь главным – забежав чуть вперед, он, словно преданный пес, заглядывал в глаза высокому мускулистому парню лет двадцати пяти, круглолицему, в черных спортивных штанах и расстегнутой почти до пупа рубашке‑поло. Видневшаяся из‑под рубашки часть груди и руки парня были синими от наколок – каких‑то крестов, церквей и прочих явно уголовных рисунков. Да‑а‑а… Серьезный товарищ!
– Так я ей так и сказал – не мы это! – волнуясь, явно оправдывался Димон. – Верно, Щербатый?
– Кому Щербатый, а кому – Николай Петрович, – цыкнув, парень сплюнул в ручей и, хохотнув, по‑хозяйски потрепал пацана по шее. – Ладно, для тебя просто – Колян. Вот что, шавки, – он неожиданно обернулся к остальным. – Ни в какие драки пока не лезьте, понятно? Есть у меня на вас виды.
– А что за виды, Ще… Колян?
– Потом узнаешь!
– Ого! – завидев Алексея, воскликнул Димон. – Колян, видал фраера? Так это тот, про которого я рассказывал.
Шербатый снова сплюнул и, загородив путь, прищурясь, окинул беглеца пристальным взглядом:
– Ай‑ай, дорогой товарищ, нехорошо малышей обижать!
Гопники столпились вокруг своего вожака, словно шакалы.
Алексей вздохнул и, не тратя зря времени на разговоры, резко пнул Щербатого в пах! Тот согнулся – и, получив удар по башке сцепленными в замок руками, полетел прямо в ручей, поднимая густые пенные брызги.
– Ты че творишь? – видать, не желая прослыть трусом в глазах своего старшего сотоварища, Димон, по‑телячьи склонив стриженную почти под «ноль» голову, бросился на обидчика… И тоже оказался в ручье! Остальные, хорошо помня удары Алексея еще на лесной дороге, опасливо попятились.
– Ну че ты? Че?
– Ах ты, сука!
Уголовник выбрался на берег и, выхватив откуда‑то раскладной нож (верно, за поясом прятал), с жуткой ухмылкою побежал обратно к мосткам. Рожа, конечно, у него была та еще и вполне могла бы нагнать страху на какую‑нибудь слабонервную девушку. Однако ни в какое сравнение с янычарами султана Мехмеда этот дурачок не шел! Даже с башибузуками – и то нельзя было сравнивать.
– Сейчас я сломаю тебе шею, – с улыбкой предупредил Алексей. – Спрячь нож и иди.
И, наверное, было у него в глазах сейчас что‑то такое, что осадило зарвавшегося уголовника резко, на подсознательном уровне. Скорее всего, он прочел во взгляде протокуратора свою близкую смерть. И прочел верно – Алексей не стал бы сейчас церемониться.
– Иди, иди, Николай, – нарочито уважительно повторил протокуратор. Да уж, за годы службы в секрете он неплохо узнал, как именно стоит себя вести с подобным отребьем. Как именно и в каких именно случаях. В общем‑то, ничего сложного – нужен лишь небольшой специфический опыт. Сначала опустить, показать, что ты сильнее и не остановишься ни перед чем, а потом – уважить – особенно на глазах других.
– Иди. Мне с тобой делить нечего.
– Так и мне… – уголовник ухмыльнулся и убрал нож.
Однако в маленьких узких глазах его таилась жуткая ненависть и злоба, не так уж глубоко и спрятанная.
– Вижу, ты человек серьезный… Обзовись!
– Алексей Пафлагон. Слыхал?
– Гм… – Щербатый задумался. – Случаем, не под Умаром ходишь?
– Не хожу ни под кем, – горделиво выпрямился протокуратор. – Но Умара уважаю.
– Так я и знал, что под Умаром, – опустив голову, негромко промолвил уголовник. – Что ж ты сразу‑то не сказал, братан?
– А ты не спрашивал! – Алексей пожал плечами и хохотнул.
К его удивлению, Щербатый тут же прогнал гопников:
– А ну‑ка, погуляйте, ребятки. – Поднявшись по ступенькам, улыбнулся вполне дружелюбно: – Раз ты человек серьезный, так, может, пересечемся? Базар один есть.
– Хочешь – пересечемся, – пряча усмешку, протокуратор кивнул. – Завтра, у клуба. Вечерком, часиков в шесть.
– Ой, давай не у клуба? – тут же возразил уголовник. – Сам знаешь – там же мусарня!
– Ну?
– Ну вот видно, что ты из города, – пристальный взгляд Щербатого, казалось, пронзал насквозь. – Зачем к нам – не спрашиваю, твои дела. Но кое‑что предложу. С этими недопесками хотел… Но, чувствую, жидковаты они для такого дела. А с тобой – сладим. Завтра не у клуба, а за школой, там такой пустырек… Идет?
– Договорились. – Алексей сплюнул и повернулся. – Ну до встречи… братан.
– Увидимся… Ну у тебя и удар! Аж до сих пор в глазах звездочки!
Не говоря больше ни слова, беглец быстро поднялся по тропе вверх и зашагал через желтое от одуванчиков поле к деревенской околице. Естественно, ни на какую встречу он идти не собирался. Завтра протокуратор вообще рассчитывал уже быть очень и очень далеко от здешних мест со всеми их проблемами – проблем у него вполне хватало своих, и надо было их решать как можно быстрее.
Миновав небольшую рощицу, Алексей наконец вышел к дачам и, пройдя мимо аккуратного домика с затянутым сеткой‑рабицей садом, оказался у добротного, рубленного в «лапу», дома‑пятистенка, под высокой, крытой серым шифером крышей. Это и была изба бабки Федотихи. Окруженная высоким забором с натянутой поверху колючей проволокой – чтобы не лазали в огород мальчишки, – изба чем‑то напоминала крепость или какую‑нибудь укрепленную усадьбу средневекового феодала – Алексей на такие за свою жизнь насмотрелся. На ведущей во двор калитке грозно висела табличка – «Осторожно, злая собака!». Однако все на деревне знали – табличка повешена так, для острастки, никакой собаки у бабки Федотихи не было, не было ни коровы, ни уток, ни кур, изо всей скотины имелась только красная «Таврия»… которой, однако, нынче у крыльца что‑то не наблюдалось – и это был плохой знак! Не сиделось дома бабке!
Черт! Так и есть!
Поднявшись по крыльцу, Алексей потрогал висевший на двери замок и устало вздохнул. Интересно, где это носят черти хозяйку? Могла на почту уехать, а могла и в райцентр, тогда жди ее тут теперь до морковкина заговенья.
Вообще‑то можно спросить у соседей… хотя они, скорее всего, о бабкиных делах не в курсе. Но все равно лучше спросить – чего тут сидеть‑то?
Спустившись с крыльца, молодой человек толкнул калитку…
И обмер: прямо в лицо ему смотрел черный зрачок ствола…

Глава 9
Деревня Касимовка

Отвяжись, тоска,
Пылью поразвейся!
Что за грусть, коли жив, –
И сквозь слезы смейся!
Иван Никитин

…Пистолета!
Табельный ПМ – пистолет Макарова – вооружение милиции и армейских офицеров.
Державший его в руках участковый целился беглецу прямо в лоб, с обеих сторон капитана прикрывали сержанты – тоже с пистолетами наголо.
– Ручки верх поднимите! Так… Иваныч, обыщи!
Пожилой сержант умело похлопал задержанного и, разочарованно обернувшись, пожал плечами:
– Ничего.
– Что, совсем ничего? – капитан шмыгнул носом и быстро приказал: – Ладно, оденьте наручники – и в мотоцикл.
– Что‑то я никак не возьму в толк, что происходит? – ухмыльнулся Алексей. – Хватаете на улице людей, наручники надеваете, и, между прочим, никакой санкции прокурора не показываете! Произвол!
– Имеем полное право задержать вас, гражданин, по подозрению в совершении тяжкого преступления, на основании показаний свидетелей и результатов оперативной разработки, – несколько витиевато пояснил участковый. – И разбираться с вами дальше буду не я, а следователь. Мое дело – лишь доставить вас, куда надо, да взять предварительное объяснение. Если, конечно, вы захотите его давать.
– А в чем, собственно, меня обвиняют?
– В умышленном причинении средней тяжести вреда здоровью, совершенном из хулиганских побуждений в отношении двух и более лиц, – усмехнувшись, охотно разъяснил капитан. – Статья сто двенадцатая, пункты «а» и «д».
– Ох, ничего ж себе! Ну, е‑мое! – Алексей не удержался от ругательств.
– До пяти лет! – Участковый улыбнулся еще шире и вдруг прищурил глаза, пристально всматриваясь в задержанного. Потом помотал головой, словно бы прогоняя привязавшуюся дурную мысль: – Нет, показалось.
– Что вы говорите, господин капитан?
– Гражданин… Так, ничего. Принял вот вас за одного своего знакомца…
Еще раз покачав головой, он махнул рукой сержантам – вся компания уже как раз подходила к стоявшему у кустов мотоциклу:
– Сади!
– А не выпрыгнет, товарищ капитан?
– В наручниках‑то?
Участковый, а следом за ним и сержанты, засмеялся и, усевшись в седло, завел двигатель. Повинуясь какому‑то непонятному чувству, Алексей обернулся назад, словно бы прощаясь… Из ухоженного домика с припаркованным неподалеку белым «Шевроле‑ланос», как раз вышла дачница, Ирина Петровна, кстати, кандидат или даже доктор исторических наук, хорошая знакомая Алексея по той, прошлой жизни… точнее сказать – по этой. Конечно же она знала другого Алексея – юношу, почти подростка…
Заперев дверь на висячий замок, Ирина Петровна положила ключ на притолочину и быстро пошла к машине. Она была уже одета не по‑дачному, по‑городскому. Видать, уезжает – выходные‑то заканчивались, а до отпуска, поди, долго еще. Тогда почему не берет с собой ключ? Кому‑то оставляет?
Мотоцикл дернулся и, выбравшись на шоссе, резко прибавил скорость, направляясь в Касимовку в объезд, через мост. Оба сержанта, помахав капитану руками, зашагали напрямик, через ручей… и оказались у клуба еще раньше ездоков. Клуб… С тыльной стороны его как раз и располагался вход в опорный пункт милиции.
– Ну выходи, приехали, – заглушив двигатель, участковый махнул рукой. – Во‑он, туда проходи, где табличка… Эй, парни, дверь ему откройте!
Старый продавленный диван, пара агитационных плакатов с портретами руководства местного УВД – все как на подбор писаные красавцы, орлы! – шкаф, выкрашенный веселенькой зеленой краской сейф, старые конторские столы, новенький компьютер с плоским монитором… А за клавишами – девушка с погонами старшего лейтенанта. Та самая, инспекторша по делам несовершеннолетних. Ирина Владиславовна… Ирина… Красивая девушка! Алексей невольно засмотрелся – нет, в самом деле красивая! Яркая, стриженная в каре, брюнетка с синими, насмешливо прищуренными глазами в обрамлении длиннющих ресниц. Короткая форменная юбочка, стройные – ах какие стройные! – бедра. Тогда, на лесной дорожке, протокуратор что‑то не очень хорошо ее разглядел – не до того было.
– Вот, Ира… Ирина Владиславовна, клиента взяли!
– Отлично! – явно обрадовалась девушка. – А то я уж думала, как рапорт писать.
– Подсказал бы… – Участковый довольно улыбнулся и указал задержанному на диван. – Садись!
После чего устроился за соседним столом, искоса метнув взгляд на стройные ножки инспекторши. Та взгляд заметила, одернула юбку небрежным жестом, отчего капитан тут же покраснел, словно брошенный в кипящую воду рак. И, сконфуженно прокашлявшись, пояснил:
– У избы бабки Федотихи взяли – за спиртом к ней шел, это мне рыбаки сказали.
Вот, гады, – неприязненно подумал про рыбаков Алексей. Сидели вроде как люди, выпивали. И чего было говорить?
– Ну‑с, товарищ солист народного хора, документики‑то ваши где?
– Солист?! – Ирина Владиславовна удивленно хлопнула длиннющими своими ресницами и тут же засмеялась. – Ах да! То‑то я и смотрю – одет чудно. Так вы и в самом деле из народного хора?
О, с каким восхищением сверкнули синие девичьи глазки!
Беглец приосанился:
– Ведущий солист!
– Что ж вы так себя вели‑то? – Участковый достал из планшетки чистый лист бумаги и ручку. – Драку учинили, избили подростков. Нехорошо, товарищ артист!
– Да я и сам понимаю, что нехорошо. – Алексей низко опустил голову. – Каюсь. Дрался. Но ведь не просто так – разнимал! А что ударил кого – не отрицаю, могло…
– Потерпевшие другое говорят. Будто вы сами на них напали.
– Ага, – подняв глаза, саркастически хохотнул протокуратор. – Вот выскочил из лесу и напал на бедных подростков! Изнасиловать хотел всех скопом! Это я‑то – почти что филармонический артист!
– Но ведь ударили?
– Ударил, ударил, признаю! Горе мне, горе! – Алексей играл сейчас так, как редкие актеры играют, скажем, Гамлета – пригодились все уроки Мелезии, а та когда‑то была не самой бесталанной актрисой.
– Ведите меня в тюрьму! Садите! Морите голодом… Эх, вот и наручники уже надели – поделом мне, поделом!
– Я так и думал, что тут обоюдное, – негромко бросил капитан и, повысив голос, добавил уже для задержанного: – Зря вы только от нас скрыться пытались! От милиции не убежишь.
– Это я и сам теперь вижу. – Молодой человек улыбнулся. – Увы мне, увы! Признаю – погорячился.
– Вот и мы с наручниками погорячились, уж извиняйте. Сержант, снимите наручники с гражданина задержанного. Вот так… Ну‑с! – Участковый потер руки и неожиданно подмигнул беглецу. – Сейчас возьмем с вас объяснение, установим личность. Так… Фамилия, имя, отчество?
– Смирнов Алексей Сергеевич, год рождения… – Протокуратор назвал свой старый – истинный – день рождения, только год выбрал другой – постарше, чтобы соответствовал его нынешнему виду.
– О! – улыбнулся милиционер. – Смирнов Алексей – так пацана одного у нас звали, студента. Хороший парень, в армии сейчас.
– Да Смирновых как собак…
– Это понятно… Адрес?
– Советская двенадцать, тринадцать…
– Ага, в райцентре, значит, живете… Тем лучше – легче будет к дознавателю по повесткам являться.
– К дознавателю?! – Алексей в ужасе закрыл лицо руками, уже предчувствуя, что его скоро – вот уже сейчас отпустят. Только вот еще чуть‑чуть подыграть… особенно в скользком вопросе насчет подтверждающих личность документов.
– К дознавателю, а вы как думали?
– О Боже, Боже! О горе мне, окаянному!
Инспекторша фыркнула:
– Ну, Иван, напугал человека!
– Да я‑то что? Слышите, Алексей… как вас по батюшке?
– Да можно просто по имени, не намного я вас и старше.
– Так вот, Алексей, вы не пугайтесь, но сначала возбудят дело, по сто двенадцатой статье, которое наверняка переквалифицируют в меньшую сторону – сто пятнадцатую, сто шестнадцатую – «побои» или «менее тяжкие» – эти статьи легко в суде прекратить, скажем, за примирением сторон…
– Ага, захотят эти сволочуги мириться!
– Вы не кричите, вы дослушайте. Конечно, просто так не захотят – а вы встречное заявление напишите. Вас ведь тоже ударили?
Алексей усмехнулся:
– Пытались.
– И кто‑то это видел?
– Наши, касимовские, пацаны – все видели. Да ведь за них и вступился!
– Отлично! Вот вам листок, пишите… Прошу привлечь к ответственности неизвестных мне подростков, которые там‑то сям‑то тогда‑то нанесли мне побои… Это заявление отнесете в суд по месту жительства. Ясно?
– Ну, спасибо вам, спасибо… – Протокуратор поблагодарил участкового со всей искренностью, на которую только был способен, после чего кивнул на телефон: – Разрешите позвонить? Ах, черт… лучше бы на мобильный.
– Звоните. – Участковый протянул свою трубку. – Звоните, звоните, не стесняйтесь – ОВД оплатит.
– Ну если так… – Алексей наобум ткнул клавиши и, прижав телефон к уху, громко закричал в трубку, опять же вспомнив уроки Мелезии: – Андрей?! Андрей! Это ты… Да я, я… Где потерялся? Не поверишь – в милиции. Нет, не купил я никакого спиртного, не до того. Отдыхаете? Завидую… Смотрите, не очень там – отчетный концерт скоро. Да, мои джинсы прихватили? В них, в куртке, документы – паспорт, права… Ах, черт! Прервалось!
Со словами благодарности протокуратор вернул телефон участковому:
– Как бы вам документы принести, а?
– Да хоть завтра, желательно с утра… Сможете?
– Постараюсь. – Алексей с улыбкой развел руками. – Так что, мне идти можно или тут, у вас оставаться? – Он кивнул на железную клетку в углу – камеру для задержанных.
Оба – участковый и инспекторша – переглянулись и дружно хихикнули:
– Идите, идите!
Беглец поспешно подавил самую циничную улыбку – похоже, у этой парочки имелись совершенно другие планы на сегодняшний вечер, в которые слишком долгие разбирательства отнюдь не входили. Ну что сказать? Совет да любовь.
– Так я паспорт завтра поднесу? Ничего, если ближе к вечеру? Боюсь, просто‑напросто не успею раньше.
– Ладно. Как принесете, так и принесете. Может, хотите чаю?
– Спасибо, у своих попью. Они, поди, волнуются – выбрались на природу, репетировали, в костюмах вот, потом решили немножко отдохнуть, спиртное кончилось, вот я и вызвался…
– Бывает, – плотоядно посмотрев на инспекторшу, участковый махнул рукой. – До завтра, гражданин, до завтра. Да! У гражданки Иваньковой спирт покупать не советую! Вполне можете отравиться. На полном серьезе можете.
– У кого, у кого? – переспросил бывший узник.
– Да у бабки Федотихи, так тут ее у нас кличут.
Алексей попрощался и, спустившись с крыльца, оглянулся. Свет в кабинете еще горел. А вот когда он отошел шагов на двадцать – погас. Однако быстро. Лихой, оказывается, парень, этот участковый Бобриков – орел прямо! Нет! Вот снова вспыхнула лампа… Ага, оба вышли. Инспекторша забралась в «УАЗик» с сержантами, помахала рукой. Поехали… Эх, а участковый‑то оказывается… Такую девушку упустил! Хотя, может, и не упустил. Может, он ее специально таким образом приманивает, приручает, может, любовь про меж ними только еще начинается, светлая, большая и чистая… впрочем, может, и вообще никакой любви нет, чисто служебные отношения, никакого интимного чувства. Жаль, если так – неромантично как‑то.

Через полчаса протокуратор уже подходил к избе бабки Федотихи. Издалека еще увидал – ни одно окно не горело! И не стояла во дворе красная «Таврия», и на двери по‑прежнему висел внушительный амбарный замок. Да‑а‑а… Видать, в город подалась бабка – может только к утру вернуться или даже на следующий день.
Однако, что же делать? Ясно, что ждать, но не спать же на улице или на крыльце – ночки‑то пока холодные, хоть и конец мая.
А что если? Нет, мало ли, кто‑нибудь заявится? Ключ‑то ведь кому‑то оставлен. Или – не оставлен, просто так положен? Здесь, кстати, многие так поступают, даже и дачники… особенно дачники! Чтобы воры зря замки не ломали – в домах‑то чаще всего ничего ценного, а новый замок денег стоит. Вот и у дачницы Ирины Петровны – а в гостях у нее Лешка пару раз был – тоже ничего ценного не имелось. Одни старые книги, да и те большей частью учебники.
Учебники…
А вот бы почитать! Про Родину!!! Почему все ж таки некогда великая Империя ромеев пала под ударами турок – это, в принципе, Алексей и так знал. А вот можно ли ее было спасти? Можно ли? Нет, не так… Можно! Обязательно можно! Вот только – как?
Больше не раздумывая, Алексей, словно ночной тать пробрался к дачному домику соседки и, нашарив на притолочине ключ, открыл висячий замок. Так… Теперь осторожно вылезти в окно, навесить замок, вернуть на притолочину ключ, залезть в дом обратно…

Однако темно… Ага, вот, на полке фонарик… Свечка… Лучше свечка – в занавешенных окнах ее пламя практически незаметно, в отличие от того же фонарика. Спички, кажется, как обычно, на плите… Вот они.
Протокуратор зажег свечу и, пройдя в комнату, поднес ее к старой этажерке с книгами. Внизу, на самой нижней полке отыскался школьный учебник истории Средних веков для шестого класса.
Алексей примостил свечку на стоявшем около низкой софы столике и раскрыл книгу… Волнуясь, прочел… «Турецкие войска по приказу султана начали штурм…» И словно наяву увидел отрубленную голову императора! И торжествующее юное лицо султана Мехмеда. И снова голову… голову сына…
Господи! Господи!
Протокуратор истово перекрестился.
Господи, сделай так, чтобы все получилось! Сделай так… Впрочем, ты уже делаешь.
«Так, в 1453 году прекратила существование Византийская империя». Так… А как – так? Во всем параграфе по сути – никаких объяснений! Догадайтесь, дети, сами. Или учитель вам расскажет… если интересовался хоть когда‑нибудь Византией. Если же нет – увы…
Поискав, молодой человек снял с этажерки другой учебник, на этот раз – вузовский. Тоже «История Средних веков»…
«В столице и стране господствовал произвол. Чиновники расхищали государственные средства» – ну, это словно про Россию писано. А поконкретней? «Византийские города… все более приобретали характер транзитных пунктов иностранной торговли» – ну, это понятно. «Генуэзцы хозяйничали и в самом Константинополе, получая от его торговли в 7 раз больше… Среди населения росла ненависть…» Что‑то не заметил! Зависть – вот это да, росла. Что еще? Междоусобная борьба… турецкая ориентация части знати… Нет, не только знати! Конфликт по поводу унии – ну, это ясно…
И все же, как бы сделать… как бы спасти… нет, не только своих – империю? И можно ли еще успеть? Говорят, история не знает сослагательного наклонения. Однако, в свете теории систем, квантовой физики, футорологии и прочих других философских дисциплин говорить так, все равно что утверждать, будто бы это солнце кружит вокруг земли.
Алексей потянулся… и вдруг услышал за окном чьи‑то приглушенные голоса. И шаги! Быстро приближающиеся шаги! Господи! Хорошо, что сообразил повесить на дверь замок… который как раз сейчас и открывали взятым с притолочины ключом.
Быстро затушив свечу, молодой человек нырнул под софу… потом, немного подумав, утащил туда же и свечку – а вдруг догадаются потрогать фитиль руками: горячий!
А ночные гости уже прошли прямо в комнату, плюхнув на пол глухо звякнувший пакет.
– Ну что, портвешка?
– А это, Колян… Никто не явится?
– Так я ж с хозяйкой договорился – плиту ей переложить, чтоб не дымила.
– А ты что, умеешь – плиту‑то?
– А зачем? Хозяйка только на той неделе приедет – мне как раз перегужеваться хватит, не к родичам же ехать? Деревня дальняя, народу в избе полно, электричества нету. Да и не любят они меня, суки! А с хозяйки‑то я полтора куска взял – вот дура баба!
– Ловко!
Голоса казались смутно знакомыми. Наглые такие, уверенные в себе, с хрипотцой.
– Ты свет‑то включай, Димон! Чего в темноте елозить?
Димон?! Та‑ак… А второй – похоже, их всего двое – что же, Щербатый? Ну да – раз Колян. Кому еще быть‑то? То‑то они отсюда и шли, когда попались у ручья навстречу.
Вспыхнул яркий свет.
– Э! Ты че, Димон, офонарел совсем?!
– Так сам же сказал!
– Лампу настольную включи – не люблю я иллюминации.
– Чего?
– Ну света лишнего. На, держи стаканы. Сейчас на кухне пошарю – может, закусь какую найду.
Скрипнули половницы. Верхний свет погас, вспыхнул боковой, тусклый. Звякнули бутылки.
– А вот и закусь! Консервы нашлись, маловато, правда, да нам на сегодня хватит.
– А хорошо, мы догадались хлеба купить.
– Ха, хлеба! Ну, братан, – за удачу!
Звякнули стаканы. Послышалось характерное бульканье, затем оба гопника смачно зачавкали. Вкусно запахло тушенкой – и прятавшийся под старой софой протокуратор исходил слюной, пожалев, что не остался на милицейский чай.
– Еще по одной? – шмыгнув носом, предложил Димон.
– Наливай, – охотно согласился Щербатый. – Только пока не пей – базар один есть. Ты того фраерка, что нас у ручья… что нам у ручья встретился, хорошо знаешь?
Беглец напряженно прислушался.
– Первый раз вижу! Не знаю даже – что за хрен с горы.
– Так он, значит, не местный?
– Точно не местный, наверное, приехал к кому‑нибудь. И попал! Слышь, его сейчас менты опустят в натуре – родоки двух пацанов заявы накатали. Типа там, напал, учинил драку, избил…
– Заявы? Пусть срочно заберут… Хотя… Ну‑ка, выпьем… Появилась у меня одна идейка насчет этого залетного.
– Дак это, – выпив, молодой гопник поставил стакан. – Что насчет дела‑то?
– Курево подай… Боишься?
– Да нет. Светиться просто зря не хотелось бы – инспекторша меня как облупленного знает, даже страшно.
– Не боись. Не засветишься. Дело я и сам проверну… кое с кем. От тебя только наводка требуется. Кстати! Мотоцикл выкрасил?
– Выкрасил.
– Не забудь потом заявить об угоне. Все, что велел, узнал?
– Ну да! Послезавтра привезут. С утра. Точную сумму не знаю.
– Ладно. Сколько будет – все наше. А потом – в Сочи, в Москву, еще куда – с лавьем везде хорошо!
– Тебе‑то хорошо…
– Да не стремайся. Сказал же – не узнает про тебя никто, тем более – эта твоя инспекторша… Это та бикса, что ты мне вчера показывал?
– Ну да. Симпотная. Такой бы ввалить по самые помидоры. А, как ты?
– Да меня ж…
– Сиди! Я тебе и не предлагаю. Сам ввалю… Пей!
Снова послышалось бульканье.
– И вот еще что. Какого‑нибудь дурачка у тебя на примете нет? – прожевав, тихо поинтересовался Щербатый. – Ну какого не жалко.
– А никого не жалко! Да! – словно бы что‑то вспомнив, юный гопник с азартом ударил себя по коленкам. – Есть один чувачок. Касимовский, но не из коренных, приезжий. Зовут Яшкой. Все ко мне в дружки набивается.
– Подойдет. Сведешь меня с ним. Так, чтобы вроде мы с ним невзначай встретились.
– Сделаю… Что, еще одну бутылку открыть?
– Открывай – смотреть на нее, что ли?
– Слышь, Колян… Ты насчет инспекторши… в натуре?
– Конечно, в натуре. Чего б не попробовать? Заманим на почту – семь бед, один ответ… Если поймают – а они век не поймают, даже если ты, Димон, расколешься!
– Я?! Да я ни в жисть! Зуб даю!
– Умойся! Умойся, я сказал! Я не к тому, что тебе не верю. Просто… Ну что ты обо мне знаешь? Только кличку да имя… которые я сам же себе и придумал. И здесь меня никто не знает… как и того фраера… Ой, не верю я, что он умаровский! Но дерется хорошо – такой нужен. Так, на всякий пожарный.
После третьей бутылки беседа приняла уж совсем гнусно‑порнографический характер – гопники заговорили о девках. Кто, кого, где и сколько раз кряду. Правда, разговаривали недолго, уснули – в комнате послышалось сопенье и храп.
Алексей хотел было покинуть свое убежище, но, по здравому размышлению, решил не рисковать – что‑то уж больно беспокойно спал на софе Щербатый. Ворочался, скрипел во сне зубами, ругался. Потом, наконец, встал:
– Эй, Димон! Вставай!
– У‑у‑у… Чего?
– Вставай, говорю. Реку мне покажешь и лодки. Заодно в магазин сбегаешь, пива купишь.
– Пиво, это хорошо.
Гопники быстро собрались и вышли. Выбравшись из‑под софы, протокуратор бросился к окну, увидев за сеткой‑рабицей две быстро удаляющиеся фигуры. Ну точно – они! Димон и Щербатый.
Все так же, через окно, Алексей выбрался наружу и, щурясь от солнца, отправился к избе бабки Федотихи.
Никого! Да что ты будешь делать!
– Эй, эй, молодой человек!
Алексей резко обернулся, увидев кричащую от забора женщину лет сорока пяти, с велосипедом и большой кожаной сумкой.
– Вы меня?
– Вас, вас… Если вы к бабке Аграфене, так она только завтра приедет, к пенсии.
– Завтра, значит… – протокуратор улыбнулся и поблагодарил: – Спасибо. А вы‑то сами кто будете?
– Почтальонша я!
– Так ведь Ленка…
– И‑и‑и, милай, вспомнил – Ленка уж полгода как в конторе, за компьютером. Начальница! А я раньше на ферме работала, скотницей, потом в детсаду, теперь вон тут… с биржи направили. Уж до пенсии доработаю. Не слышали, пенсии‑то не собираются повышать?
– Не, не слышал.
Распрощавшись со словоохотливой почтальоншей, Алексей немного подумал и, прячась за кустами, снова пробрался к соседской даче. Пошарив на кухне, прихватил с собой пару банок фасоли, остатки принесенной, видимо, гопниками, колбасы и хлеба. Вряд ли те заметят пропажу, не каждый же кусок считали!
На веранде обнаружилась старая клетчатая рубаха, ее молодой человек и надел, вместо своей косоворотки, которую потом бросил в дальних кустах, что росли у самой реки. До завтра времени было вагон.
Спустившись к реке, Алексей выкупался и, натянув штаны, разлегся на травке. В небе ярко светило солнышко, порхали вокруг разноцветные бабочки и синекрылые стрекозы, сладко пахло цветами и липой. От излучины ветер приносил веселые ребячьи крики – там тоже купались. Хорошо! Так бы и лежал! Ну да, а что? Почему б не полежать до самого вечера? Потом, правда, придется ночевать черт знает где… Да хоть и здесь, на берегу! Или пройтись по бережку, скоротать ночь с рыбаками…
Стоп! С какими рыбаками? Какую ночь?
Кажется, гопники как раз планировали на завтра какую‑то гнусность. Планировали… Ну и планировали, ему‑то, Алексею, что? Ну, сделают, что хотят, украдут какие‑то деньги, свалят… изнасилуют инспекторшу, красивую синеглазую девку… Сволочи! Нехорошо получается. Нехорошо…
Надо бы выручить девку! Иначе… Иначе просто нельзя, тут и думать нечего! Вот если б Алексей вчера ничего такого не слышал, тогда… А так… Нет! Надо! Пойти вот сейчас, предупредить…
Предупредить… Где только ее искать‑то? На опорнике? Вряд ли – чего ей там сидеть. Да и о чем предупреждать‑то? Как они ее собираются заманить? И куда? Полная неизвестность.
Значит… Значит, надо узнать это от самих гопников! Кажется, как раз сегодня ровно в шесть часов вечера должна была состояться запланированная еще вчера встреча за школой, на которую, честно говоря, Алексей и вовсе не собирался идти… Но вот теперь, после услышанного разговора, передумал.

Он явился к школе заранее, примерно за полчаса до намеченной встречи, узнав время еще на реке у каких‑то смешливых девчонок. Отыскал пустырь, осмотрелся, наметил пути отхода – мало ли, сгодятся. Уселся на старый картофельный ящик и, задумчиво покусывая сорванную здесь же травинку, принялся ждать.
Не заставив себя долго ждать, Щербатый показался из‑за угла минут через двадцать. Молча протянул руку – поздоровался, уселся рядом на корточки, вытаскивая из кармана рубахи сигаретную пачку. Протянул:
– Будешь?
– Бросил.
– Ну как знаешь.
Щелкнув дешевой зажигалкой, уголовник закурил, картинно выпуская дым через ноздри. Посидел так, щурясь, поглядывая на солнце и время от времени сплевывая, а потом – надо сказать, довольно толково и кратко – изложил свой план.
Протокуратор конечно же весьма удивился наглости молодого бандита, но, подумав, все же решил, что предложенные Щербатым действия вполне адекватные и с большой долей вероятности могут привести к успеху. Именно вот в данных конкретных условиях. Алексей даже усмехнулся:
– Нехилый план!
Да уж, не хилый… Щербатый задумал не более и не менее, как ограбление почтовой машины, причем – в лучших традициях голливудской классики, правда, без перестрелки – надеялся, что все же до этого не дойдет. Как раз завтра, с утра, машина должна была привезти в Касимовку пенсию, где‑то в районе миллиона – или чуть больше – рублей. Сумма не такая уж и большая… впрочем, для кого как. Как понимал Алексей, уголовник решил сейчас залечь на дно, уехать, скрыться где‑нибудь подальше, и эти деньги для него – лишь начальный капитал. Тем более, придется делиться с напарниками – Димоном и с ним, Алексеем, тоже. Хотя конечно же малолетку Димона можно и кинуть…
По задумке Щербатого, они вдвоем с Алексеем, переодетые в милицейскую форму, должны были тормознуть на грунтовке, в лесу, почтовый «ГАЗ‑66», обезвредить водителя и, так сказать, инкассаторшу – бывшую почтальоншу Ленку, старую знакомую протокуратора, после чего, забрав деньги, загнать машину по лесной дорожке в кусты и уходить к реке – там их уже должна была поджидать моторная лодка. Ну а дальше – пару‑тройку часов пути вниз по течению – и начинались такие чащобы, в которых никого днем с огнем не найдешь. Ну и выход – на три района, к железнодорожным веткам.
– Железная дорога не пойдет, – протокуратор недоверчиво качнул головой. – Заметут стопудово!
– Не заметут – мы на попутках да на такси… Да и что про нас знать‑то будут? Вышли какие‑то из лесу – особых примет ни у кого нету, да еще форма, говорят, всех на одно лицо делает. Не, не заметут.
– А форма? А мотоцикл? Их‑то мы откуда достанем?
– Это мои дела. Твое же, брателла, – ждать меня завтра, гм… ну, скажем, на шестом километре, в лесу.
– Ага, спасибо тебе – на шестом километре! – зло прищурился Алексей. – Ноги стопчешь еще до всякого дела.
– Ну хочешь, поближе заберу… Давай, у совхозного поля. Ну, того, что у речки.
Алексей молча кивнул, соображая, в какой момент и куда гопники могут заманить синеглазую красотулю инспекторшу. Скорее всего, конечно, к реке или даже в лодку… Используют того глупого парня, Яшку – он и заманит. Соврет что‑нибудь… То есть не соврет – ограбления‑то не будет.
Оговорив свою долю, протокуратор распрощался со Щербатым до завтра и, подумав, направился к речке – посидеть, отдохнуть, выждать – заодно поискать веревочку – пригодится… А потом – тайно валить на опорник, предупредить участкового. А если его нет, тогда – начальника почты. Или «инкассаторшу» – Ленку. Вот к ней‑то и зайти! Алексей ухмыльнулся – предупредить, заодно и переночевать, разведенка Ленка – баба до мужиков страсть как падкая. Только вот подождать, как стемнеет, чтобы никто… Веревочка отыскалась быстро – у почты, в мусорке – белая пластиковая нить для связки пакетов. Хозяйственно намотав ее на пояс, Алексей спустился обратно к реке… и вздрогнул, услышав позади резкий треск мотоцикла. Не ленясь, молодой человек бегом поднялся по бережку вверх, выглянул из кустов, увидев, как, набирая скорость, покатил к лесу желто‑синий милицейский «Урал» (или «Днепр»). Участковый, капитан Бобриков, сидел за рулем, а в коляске… в коляске – пацан в клетчатой рубахе. Яшка!
Та‑ак!
Вот оно, значит, что получается‑то! Яшка выманил участкового – не инспекторшу! – зачем? Зачем… зачем…
Да за тем же! Форма! Форма – опорник! Наверняка там, в шкафу, подобного добра полно, какая‑нибудь старая форменная куртка, китель, фуражка… Опорник. Туда же легче всего заманить и инспекторшу! Даже и заманивать не надо, сказать, мол, позвали… какие‑то милиционеры. Запросто! А где у нас инспекторша? А черт ее…
И потому – следует немедленно передислоцироваться к опорному пункту. Затаиться где‑нибудь поблизости – там, рядом, как раз подходящие кустики – и ждать.
Молодой человек так и сделал – кстати, встретив по пути немало знакомых, которые его конечно же не признали, еще бы… Спрятался в дурманящих кустах сирени, ох и неудобно же было там сидеть! Подумав, Алексей отыскал глазами какую‑то картонную коробку, притащил, постелил – ну хоть что‑то…
Солнце – жаркое желтое солнце – до боли в глазах отражаясь в реке, катилось вниз, расплавленным золотом растекаясь по всему горизонту. Скоро наступят сумерки – теплый сиреневый вечер, с пением соловья, криками играющей детворы, прогулками влюбленных парочек и первыми поцелуями. Ах, как это здорово, когда тебе… еще далеко даже не двадцать и уж тем более не тридцать, когда рядом – под ручку – девчонка с копной светло‑русых волос и блестящими мечтательными глазами. И так пахнет цветущей сиренью, и чуть слышно стрекочут в траве сверчки, и кругом так хорошо – хорошо без всяких слов – и жизнь кажется простой и радостной. И особенно внезапный, украдкой сорванный поцелуй, оставшийся жарким привкусом на губах… Такой неожиданный, волнующий, томный. Вот просто шли‑шли, взявшись за руки, а потом вдруг остановились, повернулись друг к другу и…
Ксанфия!!! Голова сына!!!
Не время мечтать и расслабляться! Завтра, уже завтра, вернется, наконец, старуха, и тогда…
– Смотри, какие звезды!
– Да.
– Хочешь, нарву тебе сирени? Дома поставишь в воду…
– Нарви…
Голоса! Нет, даже не голоса – шепот. Двое – мальчик и девочка. Обоим, наверное, лет по пятнадцати, правда, точнее не скажешь – стемнело. Черт! И принесло же! В самый, так сказать, важный момент, когда вот‑вот, и…
– Как пахнет!
– Здорово…
Молчание. Снова шепот:
– Лен, а ты не обидишься, если я… если я…
Уммх! Целуются, собаки! Аж завидно! Не рановато ли? Да и вообще, пора прекращать это безобразие – с минуты на минуту сюда должен явиться Щербатый.
Алексей усмехнулся и, набрав в грудь побольше воздуху, пробасил громко и грубо:
– Ленка, мать ити! Тебя мать обыскалась уже, а ну‑ка давай, домой, живо!
– Ой! – испуганно воскликнули оба.
Послышались торопливые удаляющиеся шаги. Ну, слава богу… Ага, а вот и гопники! Димон и Щербатый – явились не запылились. Две тускло освещенные дальним фонарем тени – ну кому еще быть?
– Посторожи, – обернувшись, негромко приказал Щербатый.
Его напарник, кивнув, встал на углу.
Послышался резкий скрежет – уголовник возился с замком. Возился не долго – то ли замок оказался слишком уж податливым, то ли наличествовал кое‑какой специфический опыт. В общем – кряк! – дверца и отворилась.
А инспекторшу Алексей элементарно прошляпил! Отвлекся на внезапно завязавшуюся драку. Кто‑то рвался к кустам, а Димон, естественно, не пускал.
– Э, парень, куда прешь?
– Обронили тут кое‑что… А вообще, ты кто такой, чтобы спрашивать?
– Сейчас, узнаешь, кто такой…
И – резкий вскрик. И сопение. И звуки ударов.
А потом все стихло – драка переместилась куда‑то в сторону. А в окнах опорника вдруг вспыхнул приглушенный свет. Вспыхнул и погас. И – показалось – как мелькнули тени.
Инспекторша? Пришла уже? А, наверное, с другой стороны клуба явилась! Однако пора…
Покинув свое убежище, Алексей подбежал к крыльцу…
– А ну, стой! Там нет никого!
Протокуратор нарочно не оборачивался – уже знал, кто там, сзади. Выжидал.
Ага!
Топот. Тяжелое дыханье. Хлопок по плечу…
Резкий разворот и – тут же – хороший удар в скулу!
– Уй!!!
Молодой гопник отлетел в кусты, и Алексей сразу же прыгнул на него, словно жаждущий крови тигр. Заломал руки – аж затрещали!
– Ой, пусти! Пусти, сволочь!
А вот крики – это нехорошо. Не нужно бы сейчас никаких криков.
Оп!
Удар поддых. Ага, заткнулся, захватал губами воздух…
Связав гопника почтовой веревочкой, протокуратор ловко оторвал от своей рубахи подол, соорудив кляп. Действовал умело и быстро – опыт. Покончив с сим увлекательным занятием, протокуратор оттащил глухо стонущего Димона подальше в кусты и, стряхнув прилипший к штанам мусор, спешно поднялся по крыльцу. Толкнул дверь – заперто! Ну конечно… И вроде бы как послышался изнутри слабый стон.
Алексей постучался:
– Колян, это я, Димон. Открой‑ка!
Никакого эффекта!
– Колян, участковый вернулся!
Протокуратор заколотил в дверь ногами.
– Чего расстучался? – донесся злой приглушенный голос.
– Атас!
– Что?
Дверь чуть приоткрылась, и Алексей не упустил момент, подставив в образовавшуюся щель ногу, дернул уголовника на себя, ударил – тот глухо треснулся затылком о косяк и сполз на порог.
Протокуратор методично связал и этого остатками прихваченной у почты веревки, втащил в небольшой коридор, аккуратно положив тело у стеночки, а уже потом, заперев за собой дверь, шагнул в комнату…
Поначалу ничего не видел, опасаясь включать свет. Только услыхал стон… и, углядев, включил почему‑то стоявшую на полу настольную лампу. И застыл, увидев распяленное на разобранном диване тело.
Да уж, преступник постарался на славу – тонкие руки инспекторши была пристегнуты наручниками к батарее, бесстыдно разведенные в стороны ноги ее надежно опутывали веревки, привязанные к ножкам дивана. Уголовник еще не успел раздеть ее до конца – лишь расстегнул форменную рубашку и разрезал ножницами лифчик, обнажив грудь… которой, увы, Алексей любовался недолго – все же нужно было как можно быстрее помочь девушке.
– Ах, как же вы так неосторожны, Ирина… уж, извините, не помню отчества. – Молодой человек быстро освободил пленницу от пут и теперь думал, что делать с наручниками.
– Вы, случайно, не знаете, где у Ивана ключ?
– Так… у него же. С собой. – Инспекторша пришла в себя и нервно усмехнулась. – А где этот? Черт…
– В коридоре, – шаря по ящикам стола, Алексей мотнул головой. – Верно устал, решил отдохнуть – лежит себе у стеночки.
– У стеночки?!
– Не волнуйтесь. В полном здравии. Но немножко того – спеленут, вот, примерно как вы только что. Ага! Вот и ключики! Надеюсь, подойдут…
– Говорят, можно и скрепкой открыть…
Один из ключиков вполне подошел – молодой человек привалился к полуобнаженной инспекторше, быть может, чуть дольше и чуть сильнее, чем следовало бы. И освободил‑таки пленницу полностью. Та сразу же запахнула рубашку и, передернув плечами, попросила сигарету.
– А нету! – Алексей развел руками. – Уж извиняйте – не курю.
Чуть улыбнувшись, девушка углядела в вытащенном ящике стола пачку «Петра». Махнула рукой – ну хоть эти. Нашарила в нагрудном кармане рубашки зажигалку, закурила, помотала головой.
– Хотите, чайник поставим? Где только тут воды набрать?
– А вон, в канистре. Иван вчера привозил. Господи! Как вы‑то здесь оказались, товарищ… участник народного хора?
Протокуратор улыбнулся:
– Так ведь обещал документы принести. А вы как здесь? Заработались?
– Да мальчишка один прибежал, из местных – сказал, на опорник срочно зовут. Ну я и подумала, что Иван, кому еще тут звать‑то?
Из коридора донеслось сопение и стон.
– О! Ожил, вражина! – Алексей поднял верх указательный палец и, как галантный кавалер, предложил: – Может быть, Ира, желаете немного попинать сего супостата ногами? Выпустить, так сказать, пар?
– Да ну его к черту! – инспекторша резко махнула рукой, так резко, что снова обнажилась грудь, и девушка торопливо застегнулась, положив дымящуюся сигарету на край стола.
– Жаль, жаль, – присаживаясь на диван, поцокал языком протокуратор. – А ведь отвертится, гад! Скажет, мол, дама‑милиционерша меня сама пригласила да затеяла сексуальную игру – а я уж, как законопослушный гражданин, исполнял все ее прихоти.
– Да ну вас! – Ирина поморщилась.
– Да, да – так и скажет! – со знанием дела повторил Алексей. – Ваше слово – против его слова. Кому уважаемый суд поверит?
– Конечно, преступнику! – убежденно отозвалась девушка. – Уж точно – не милиционеру. Такой уж у нас суд, да и прокуратура от него недалеко ушла. Гуманизм, черт бы его драл! Да и Уголовный кодекс, честно говоря, у нас для преступников писан. Чтоб ловчее было от ответственности уходить.
– Так, значит, они и писали – преступники.
Протокуратор подавил усмешку, с удовлетворением и даже некоторым злорадством подумав вдруг, что в его‑то благословенные царьградские времена до такого маразма еще не дошли и с преступниками, слава богу, не цацкались – если ты гад, так получи по полной, знал, на что шел. Да и вообще, весь константинопольский опыт Алексея – весьма, между прочим, приличный – говорил о том, что нужно всегда упреждать удар. Сначала бей, потом спрашивай, иначе может оказаться так, что спрашивать будет некому. Этот закон царьградских трущоб не раз уже сослужил протокуратору хорошую службу здесь. Взять хоть гопников – они ведь подсознательно ждали каких‑то слов, какого‑то наезда или, наоборот, оправданий. А тут раз – и в морду! Без всяких лишних разговоров. Что заслужил – то и получи. Око за око, зуб за зуб – принцип талиона называется. Неплохой в чем‑то принцип…
– Чайник вскипел, – поднявшись, инспекторша подошла к шкафу – действительно, забитого всякой старой формой, уж китель и пару рубах Алексей там точно углядел – и, достав оттуда заварку и чай, поставила все на стол. Улыбнулась: – Жаль, пить не с чем. Баранки кончились.
– Ничего, можно и вприглядку. А вы, Ира, – девушка с крепкими нервами.
– Я не девушка, я – милиционер.
– Ну все‑таки… Кстати, тут неподалеку, в кустиках, один ваш старый клиент отдыхает. Зовут его, кажется, Димон или что‑то вроде.
– Дима Строгачев? – инспекторша оторвалась от чашки. – Давно на учете состоит, лет с одиннадцати. Никак в спецшколу было не отправить, хоть отказных – полон рот.
– Чего ж не отправили?
– Так ведь там здоровье, что у космонавта, нужно, иначе не примут. Да и вообще – очередь. Думаете, этот Димон – он один такой?
– Да, – согласно кивнул Алексей. – Подонков у вас много.
– У вас? – девушка стрельнула глазами. – А вы что же – иностранец?
– Почти. Я вообще‑то с южных краев родом. Вы видели когда‑нибудь Босфор, Ира? Или бухту Золотой Рог? Или Мраморное море, когда заходящее солнце играет в его нежно‑палевых водах золотисто‑багряными сполохами?
– Золотисто‑багряными сполохами, – тихо повторила инспекторша. – Да вы поэт… э…
– Алексей. Осмелюсь напомнить свое имя, – молодой человек бросил в чашку еще один пакетик «Гиты». – Кстати, потом проверьте родственников этого вашего отщепенца, Димона. У них наверняка окажется тяжелый мотоцикл – «Урал» или «Днепр», – недавно перекрашенный в приятный желто‑голубой цвет.
– Мотоцикл? – девушка встрепенулась. – Перекрашенный?
– Да, я сам видал, как эти гопники несли краску, – тут же соврал протокуратор. – Случайно. Еще есть один мальчик, некий Яшка…
– Яковлев Михаил. Тоже мой подопечный. Тоже отказных полно… И в спецПТУ не отправить – энурез, да и мать против.
– Ага, вы еще теток да дядек поспрашивайте – отправлять ли? Гнилой либерализм – вот это как называется!
Ирина ничего не ответила, но по глазам было видно – согласна. Согласна целиком и полностью, да вот только сделать, увы, ничего не может. Не от милиции все зависит, и даже не от судов и прокуратуры – от законов. А законы кто придумывает? То‑то же…
– Ой! – инспекторша вдруг встрепенулась, едва не разлив чай. – Так вы говорите, Строгачев… Димон… там, на улице лежит? Ох, боюсь, не замерз бы!
– А по мне, так вообще б сдох! – откровенно ухмыльнулся протокуратор. – И он, и такие козлики, как он. Жизнь бы куда чище стала!
– Нет, все ж таки, надо пойти…
– Ну идите, если хотите. – Алексей пожал плечами и посмотрел в окно.
Светало. Ничего себе, сколько они тут просидели! И время‑то прошло незаметно, можно сказать, пролетело, пронеслось курьерским поездом «Москва–Одесса», так что не остановишь… И вообще, время – субстанция материальная, Алексей знал это лучше, чем любой другой.
Накинув на плечи форменную черную куртку с эмблемами, звездочками и шевроном, Ирина направилась к выходу. Алексей, естественно, за ней – что‑то никак не хотелось ему сейчас отпускать девчонку одну. Уж дождалась бы, когда совсем рассветет, а тогда бы и…
– Ой!
Протокуратор бросился вперед… и застыл. Щербатого в коридоре – точнее, небольшом закутке – не оказалось! Лишь валялись на полу разорванные обрывки веревки – эх, слабовата оказалась, увы!
– Сбежал, подлюга!
Ну, естественно, сбежал – а что ему еще оставалось делать? Дожидаться возвращения участкового? Или вызванной инспектором ОДН подмоги?
– Вы что же, Ира, пистолета с собой не носите? – оглядев девушку, поинтересовался протокуратор.
– Так не дают, да и мороки с ним. На постоянное‑то ношение – и бумаг писать немерено, да и дома сейф нужен. Да ну его – у нас тут не город, места спокойные.
– Ага, спокойные. Я заметил.

Помогая инспекторше, Алексей провозился часов до десяти, а то и больше. Уже вернулась уехавшая в райцентр за пенсией почтовая машина, уже толпились у почты пенсионеры и высунувшаяся из окна бывшая почтальонша – а ныне, почтовский клерк – Ленка – увещевала бабушек – и редких дедушек – не напирать так, мол, денег достанется всем.
Уже был притащен, развязан и опрошен незадачливый малолетний бандюга Димон, в ожидании участкового пристегнутый наручниками к батарее – тут уж Ирина наплевала на весь гуманизм. Молодец, решилась все‑таки.
Уже солнце светило вовсю в высоком бледно‑голубом небе с редкими плывущими облаками, уже времечко шло к обеду, а Алексей все сидел на опорнике в компании красивой инспекторши, сидел и… Чего ждал? Спросите… Нет, не того, что могли бы, наверное, подумать, люди с несколько извращенным вкусом, хотя, честно сказать, что… гм‑гм… Ну ладно, скажем так – протокуратор все ж таки чувствовал опасность, исходящую от сбежавшего уголовника Щербатого. Даже нет, не чувствовал, а предвидел саму возможность такой опасности, пусть даже и гипотетическую, а потому стойко охранял девушку, развлекая ее байками из царьградской жизни.
Ирина удивлялась, со все большим уважением посматривая на собеседника:
– Ой, Алексей, сколько вы много всего знаете! Прямо кандидат наук!
– Ну, пока еще не стал… Но, возможно, стану.
И лишь когда у почты промелькнула красная «Таврия», молодой человек поспешно откланялся, быстро свернув разговор:
– Я тут отойду на минутку. Знакомого встретил.
– Только не теряйтесь. – Ирина улыбнулась. – Объяснение‑то я с вас взяла… Но, может, участковый чего уточнить захочет. Уж пора бы ему и приехать.
Действительно – пора.
Выйдя на улицу, Алексей спустился с крыльца и, ускоряя шаг, направился к почте. Ах, черт! Красная «Таврия» бабки Федотихи, мигнув левым поворотом, уже заворачивала к шоссе. Что ж, придется напрямик, через ручей – дорожка знакомая.
Река. Низкий, заросший осокой берег. Ручей. Мостик. Ступеньки – здесь вчера… нет, уже позавчера… Алексей схватился с гопниками. Интересно, куда может податься Щербатый? Так, наверное, отсиживается сейчас на той самой дачке? А, может, и подался уже куда подальше… Может быть…
Проходя мимо забора из сетки‑рабицы, молодой человек внимательно всмотрелся в аккуратный домик дачницы Ирины Петровны. Навесной замок на месте. Хотя, конечно, бандит мог залезть и в окно, затаиться, точно так же, как совсем недавно поступил Алексей. Ладно, черт с ним, с бандитом – нехай доблестные органы охраны правопорядка ловят, на то у них все необходимые сведения имеются, и об этой даче – тоже. Протокуратор все в объяснении указал, мол, прогуливался, видал, так, по чистой случайности… Пусть ловят!
Ага! Красная «Таврия» уже была по‑хозяйски припаркована у самого крыльца бабкиного дома. Дверь распахнута…
Молодой человек птицей взлетел на крыльцо, прикидывая, как и что сказать старухе.
А ничего говорить и не пришлось! Бабка Федотиха сидела за круглым столом посреди комнаты и, увидев вошедшего, довольно ухмыльнулась:
– Ага, явился наконец! Признаться, я тебя…

Глава 10
Наши дни. Деревня Касимовка

Если бы все прошедшее было настоящим, а настоящее продолжало существовать наряду с будущим, кто был бы в силах разобрать: где причины и где последствия?
Козьма Прутков

…Много раньше ждала. Чего задержался‑то?
Алексей неопределенно пожал плечами:
– Да так, дела были.

Они проговорили с бабкой до самого вечера, и – к полному удовлетворению сторон – обо всем договорились. Да, действительно, стрелу в прошлом отклонила Федотиха, чтобы не потерять, так сказать, источник левого дохода… Впрочем, дело оказалось не только в этом. В чем‑то таком еще… этаком… покуда непонятном.
– Я тебе помогу, Леша, не сомневайся, – хозяйка, с виду обыкновенная деревенская бабуся, только взгляд пронзительный, цепкий, поставила перед гостем миску с толченой и запеченной в печке картошкой. – Но и ты мне помоги. Для того тебя и жду.
– Помочь? – Ложка застыла в нескольких сантиметрах от губ протокуратора. – Каким образом?
– Передать надобно кое‑кому кое‑что, – неожиданно льстиво улыбнулась Федотиха, и в этой вот ее льстивости молодой человек почувствовал какой‑то подвох, что‑то такое, что, наверное, могло бы отдалить его от задуманных планов.
– Да ты не щурься, дело‑то на пятак! – поставив на стол бутылку самогона, старуха вытащила из старинного буфета две синие стопки.
Налила – и себе и гостю:
– Ну, за встречу!
Алексей, кивнув, выпил, ощущая, как провалилась в желудок обжигающе‑горячая жидкость, вовсе не неприятная, а даже наоборот.
– Закуси, закуси, вон, сальце!
И сало тоже оказалось вкусным, во рту тающим.
– Расскажу тебе сейчас одну историю, – откушав сала, колдунья вытерла руки о подол передника, – а ты, Леша, слушай внимательно, не перебивай.
– Да слушаю, слушаю, прям оба уха навострил.
– Давно, перед Олимпиадой еще, жила‑была в некоем городке некая гражданка по имени Аграфена Федотовна, по фамилии Иванькова. – Бабка прищурилась и, окинув внимательно слушающего гостя взглядом, продолжила: – Жила так себе – с мужем развелась, детей Господь не дал, зато дал работу денежную – в одной солидной конторе главбухом, сиречь – главным бухгалтером. Дебет, кредит и прочий аудит, хе‑хе… Так вот, все бы оно ничего – и дачку себе со временем справила – кстати, вот эту, – Федотиха с горделивым видом обвела вокруг руками. – И все бы ничего, жила б себе да поживала, да добра наживала… тем более, директор человек добрый, понятливый… такой же, как и парторг с профоргом. Но народ‑то у нас, Леша, дюже завистлив и пакостен! Короче говоря, пожаловал в нашу контору злой ОБХСС! Знаешь, что такое ОБХСС, иль пояснить?
Ох! Вот в этот момент колдунья и вовсе не напоминала простую деревенскую бабку! Взгляд хитрый, наглый, с прищуром, левая нога – вперед, правая рука – за спину. И вообще – вид, того и гляди закурит что‑нибудь этакое, дамское, в длинном янтарном мундштуке…
– Да знаю, я ж историк все‑таки. Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности – вот как эта организация расшифровывается!
– Так, так, – покивала бабка. – Так вот… Кто всех тогда спас от ревизии?
– Добрые люди?
– Хе! Нет. Я! Я сама всех и упасла – божьим чудом. То есть это я тогда, дура, думала, что чудом, а теперь мыслю – к чудесному‑то спасению требуется и руку приложить. Не понимаешь?
– Чуть‑чуть…
– Ну так слушай дальше, теперь уж недолго осталось. За день до ревизии – тридцатого июля, как сейчас помню – и ты, Леша, хорошенько эту дату запомни – поехала я на дачку… гхм… кое с кем… да и так, прибрать кое‑что. И – надо же! – в собственном буфете обнаружила вдруг полный чемодан денег! Сто тысяч рублей образца шестьдесят первого года! Сумма по тем временам – очень и очень приличная. Хватило и недостачу покрыть, и кой‑кому на подарки. В общем, выкрутилась… Себе благодаря… и тебе, Леша! Понял, наконец?
– Да понял. – Алексей махнул рукою. – Деньги, что ли, тебе там передать?
– Хм, деньги. – Федотиха снова наполнила рюмки и засмеялась. – Сейчас и денег‑то таких нету. Вот!
Встав из‑за стола, колдунья опасливо задернула на окнах ситцевые занавески и, подойдя к буфету, достала из него большую шкатулку. Снова опасливо оглянулась, поставила шкатулку на стол, откинула крышку…
Блеск золота и драгоценных камней ударил Алексею в глаза. Вот это богатство! Что же, это получается… его трудами?
– Что смотришь? – глуховато рассмеялась колдунья. – Не только ты тут постарался, моя собственная толика тоже имеется… Думаю, на сотню тысяч тут хватит – реализовывать будешь сам, я с камешками да рыжьем связываться не буду – не те времена. Ну что смотришь? Рассовывай по карманам, посидим на дорожку, да в путь – до вечера и сладим, эвон туча‑то! Нам эта туча – прямая выгода.
– А в чем выгода? – негромко спросил гость.
– В энергии – вот в чем! Ну прибирай, прибирай золотишко‑то… Заодно еще одну сказку послушай. Все в тот же денек, тридцатого июля… Потом – ревизия, суд, срок. Пятнадцать лет строгого режима… Это меня еще пожалели, потому что женщина. А директора да других – расстреляли, до сих пор жалко – золотые люди были, из ничего деньги делали, даже на ветоши.
Машинально рассовывая по карманам золото и драгоценные камни, протокуратор обескураженно посмотрел на старуху.
– Что зенки пялишь? – с неожиданной злобой оскалилась та. – Думаешь, спятила на старости лет бабка, заговариваться стала? Так то‑то и оно, что я и то, и другое помню. И тюрьму, и деньги найденные. И так, и этак быть может, бестолочь! От тебя все зависит! И моя судьба… и твоих…
– Понял, – не обидевшись на «бестолочь», Алексей кивнул. – Значит, старая…
– Пра‑а‑авильно понял, – усмехаясь, закивала и бабка. – Ты мне поможешь, а я – уж только тогда – тебе. А не поможешь, так уж не взыщи…
– Не переживай, старая! Исполню. Уж будь уверена – ради своих постараюсь… И не только ради своих… Константинов град, империя – оно того стоит. Ну… – Рассовав наконец сокровища, Алексей поднялся на ноги. – Идем, что ли?
– Пошли. – Федотиха мелко перекрестилась на висевшую в красном углу икону. – К болотине с тобой не попрусь, а до леса подкину. – Там, кстати, куда идешь, еще кое‑кто имеется… я его чувствую, чувствую… Обязательно вы там встретитесь, притянетесь, ровно магнит к железяке, ну а хорошо ль с той встречи выйдет иль плохо – уж не взыщи, не знаю.

Когда «Таврия» колдуньи подъехала к лесу, солнце уже клонилось к закату, озаряя оранжевыми лучами угрюмые вершины сосен. Черные, длинные тени деревьев тянулись через всю грунтовку, словно преграждавшие путь шлагбаумы.
– Ну вылезай, с Богом! – останавливаясь у повертки, Федотиха заглушила мотор. – Дальше, уж извини, не поеду – боюсь, засяду.
– Спасибо и на том. – Усмехнувшись, Алексей, не оглядываясь, зашагал к болоту.
– Помни: ты – мне, я – тебе! – опустив стекло, крикнула в спину бабка.
– Ты мне тоже помоги. – Молодой человек неожиданно улыбнулся. – С базилевсом.
– С кем?!
– Ну, с императором, там, в Царьграде. Сон, что ли, на него нашли вещий… Ну чтоб потом меня послушал!
– Сон? – Федотиха ухмыльнулась. – Сон это ничего, это можно… Слажу! Вот только не забыть бы.
– Уж не забудь!
Позади, на дороге, зарычал двигателем появившийся из‑за поворота лесовоз. Остановился невдалеке. Хлопнула дверь. Видать, водителю приспичило.
А туча над головой все наползала, пожирая блекло‑джинсовые остатки неба, запахло озоном, упали первые капли – пока еще редкие, так, шутя – и так же, шутя, громыхнуло, озарив вспышкою молнии дальний участок леса.
Алексей вышел к болоту и поежился – заметно похолодало, поднялся ветер, закачал камыши и осоку, и ветки деревьев жадными когтистыми лапами царапали низкое небо.
Осторожно нащупав ногою полускрытую трясиной гать, протокуратор определился с направлением и зашагал, внимательно всматриваясь в трясину. Где‑то там, впереди, должен быть пень… Ага, вот он!
Снова громыхнуло. И что‑то просвистело над самым ухом. Странный какой‑то гром – слишком уж сухой, словно ружейный выстрел. Выстрел…
Прыжком рванувшись вперед, Алексей упал на кочки, откатился, укрываясь за пнем. И вовремя – посланная неизвестным стрелком дробь вздыбила куски старой коры. Стреляли из лесу… и – по всему – должны были сейчас подойти ближе к краю трясины, иначе не попадешь, слишком уж далеко…
Притаившись за пнем, молодой человек осторожно поднял голову. И увидел вышедшего из лесу стрелка… Щербатый!!!
Выследил, решил отомстить! Лесовоз… Ну да, это ведь он сошел. Видать, попросил подвезти… как раз за бабкиной приметной «Таврией». Да уж, лесовозов тут хватает…
– Ну что, сука? – усмехнувшись, уголовник вскинул ружье. – Может, сам в трясину нырнешь?
И гулко захохотал над собственной шуткой.
И выстрелил…
И громыхнуло… И молния…
И все померкло, и время…

Глава 11
Окрестности Мценска

И будет много слов
О дисках и джинсах,
И о погоде в небесах…
Андрей Макаревич.
День рождения

…Остановилось.

А когда Алексей распахнул глаза, он уже провалился в трясину почти по грудь и продолжал, продолжал погружаться!
Придя в себя, рванулся изо всех сил к гати – ну вот же она, гать‑то, совсем, совсем рядом… и не достать! Не дотянуться! А вокруг противная, вязкая, мерзкая, булькающая трясина, вовсе не собирающаяся отпускать свою жертву. Ну уж нет! Глупо, совсем глупо было бы сейчас вот так погибнуть – утонув в этой гнусной болотине, вот уж, действительно, уж лучше бы от меча…
Еще рывок! Еще! Эх, ноги… словно бы за них кто‑то тянет. А небо над головой такое голубое‑голубое, прозрачное. И солнышко ласково светит. И крякают утки… А что, если загрести под себя тину… вот эту вот ряску, грязь? Молодой человек заработал руками, словно пароход – винтом, и в какой‑то момент показалось, что вот это вот медленное погружение прекратилось, и стоило бы сделать еще рывок… И нет! Нет! Нет! Не отпускало это поганое месиво, не хотело отпускать, глумилось, издавая какие‑то жуткие утробные звуки, будто бы смеялось над несчастной жертвой.
Еще рывок… еще… еще… Теперь повертеться, так… Ах, кто‑то тянет, тянет за подол старой куртки, какой‑то болотный хмырь… а, черт с ней, с курткой, вырваться, вырваться бы, добраться до спасительной гати – она же рядом, вон, вон… Эх, чуть‑чуть…
– Эй, мужик! Держись!
Господи… Кто б это мог быть? Рыбак? Охотник? Да кто угодно, лишь бы не Щербатый. Нет, не он – тот бы не рванулся на выручку, как вон этот… Длинноволосый, бородатый, в джинсах, с какой‑то палкой в руках. Палку он, видимо, где‑то уже успел отломать…
– Держи! – не обращая внимания на грязь, незнакомец, пробежав по гати, упал на колени, протянув тонущему суковатую палку.
Алексей ухватился, подтянулся… да и неожиданный спаситель помог, потянул… едва не свалившись в болотину сам.
И‑и‑и… рраз! И‑и‑и… два! И‑и‑и‑и…
Господи! Кажется, идет дело!
И‑и‑и… раз…
И в самом деле – идет!
И‑и‑и… два!
Ну, еще немного, еще чуть‑чуть… Рывок! Ага‑а‑а‑а!!! Есть! Есть! Вот она, гать, вот она, можно потрогать руками.
– Давай к пню! – махнул рукой бородач. – Там передохнем.
К пню так к пню – Алексею абсолютно все равно было, куда сейчас идти, вернее – ползти, лишь бы выбраться из этой отвратительной жижи.
Господи! Как хорошо жить! Как весело поют птицы, как радостно машут разноцветными крыльями бабочки, как ласково светит солнце, и день такой хороший, светлый, и все вообще… и…
– Ну, отдышался? На вот, глотни!
Незнакомец вытащил из кармана куртки небольшую плоскую фляжку. Открутил крышечку, протянул.
– Спасибо, друг! – сделав долгий глоток, протокуратор вернул фляжку обратно – что‑то там было такое очень и очень вкусное, крепкое…
– Рижский бальзам! – похвастался бородач. – Ребята третьего дня привезли.
Алексей очумело потряс головой, окончательно приходя в себя:
– Не знаю, как благодарить… Не ты б, так пропал бы!
– Пропал бы, точно. – Парень – это действительно был еще довольно молодой человек, лет, наверное, тридцати, практически ровесник Алексея – ухмыльнулся и, похлопав себя по карманам, вытащил пачку «Мальборо». И тут же скривился: – Вот ведь незадача – промокли!
А протокуратора вдруг, ни с того ни с сего охватило странное ощущение, будто бы он этого бородатого парня уже где‑то когда‑то видел, сталкивался, даже был знаком! Непонятное было ощущение, и, главное, оно почему‑то никак не проходило, не хотело проходить, даже, можно сказать – свербило в мозгу.
Алексей украдкою присмотрелся – аккуратно подстриженная бородка, длинные светлые кудри… кудри… О боже! Да неужели… Нет, не может быть!
А незнакомец между тем тоже пристально всматривался в спасенного, и в кудлатой башке его, похоже, витали подобные же мысли. Встав, он как‑то нервно стряхнул налипшую на джинсы грязь, точнее – попытался стряхнуть, но только испачкал руки, которые, тут же присев, принялся вытирать об траву, впрочем, почти сразу же и бросил это дело, совершенно открыто заглянув протокуратору прямо в лицо. Всмотрелся… и дернулся, вздрогнул. Перекрестился даже!
– Господи! Господи! Алексий… неужто – ты?
– Ну допустим, я… А ты…
– А я Емеля! Ну, помнишь, катом у дьяка московского подвизался?! Ну, когда еще татары напали… потом мы с тобой их обманули… Потом разбойники… Ты еще помог мне бежать!
– Боже ж ты мой! – покачав головой, удивленно воскликнул Алексей. – Емеля! И в самом деле – Емеля! Так вот про кого предупреждала бабка… Магнит к железу… действительно, теперь ясно…
– Да что ты там бормочешь, друже! Давай‑ка, обнимемся! Йэх!!! Вот так встреча!
Старые знакомцы обнялись – оба грязные, в тине, странное, должно быть, зрелище, если смотреть со стороны. И было даже не ясно, кто здесь сейчас более потрясен – Алексей или Емеля?
– Слышь, Емельян! Ты ведь, кажется, пироги любил?
– Ха! Любил? Я и сейчас их люблю! Эх, пироги вы, пироги…
– Пироги‑калачики! – довольно подпел Алексей.
Друзья снова обнялись, даже расцеловались.
– Ну мы прям с тобой, как Брежнев и Картер! – вытерев губы рукавом, расхохотался палач. Точнее сказать, уже бывший палач… Клешеные джинсы, лаковые туфли на каблуках, желтая футболочка с надписью и портретом «АББА»… Однако!!!
– Так тебя, значит, тогда с болота…
– Точно! Прямо сюда и забросило! Пять… да уже пять… лет назад. С тех пор тут и кручусь. У нас тут тысяча девятьсот восьмидесятый год, понятно?
– Восьмидесятый?!
– Ну да! Олимпиада скоро. У меня цветной телевизор есть – посмотрим! Эх, Алексий, друже! Если б ты только знал, сколь раз я вокруг этого болотца прохаживался… словно тянуло что‑то! Думал, ну вот что‑то тут будет, что‑то выйдет… поначалу и сам хотел обратно…
– А сейчас, я смотрю, уже не хочешь?!
– Конечно нет! – бывший палач снова расхохотался, посмотрев на приятеля, как на ребенка. – Тут же у нас – жизнь! И жизнь – во! – он поднял вверх большой палец и тотчас же предупредил: – Правда, маленько привыкнуть надоть. Ты, Алексей, главное, сейчас меня держись, и ничему не удивляйся! Представь, что мы с тобой… ну, в тридевятом царстве, что ли, где есть самобеглые повозки, летучие корабли, фирменные диски… ну, вообще, много чего есть! Эх, заживешь! Не переживай только! В дело тебя возьму, и вообще… Я ж памятливый – если б не ты, сгубили б меня разбойнички! Ну давай, пойдем, обсохнем на бережку, потом ко мне поедем – у меня тут машина рядом… ну, повозка самобеглая – ВАЗ‑2102! Универсал! Не машина – сказка. Ну сам скоро увидишь… Одежду тебе прикупим… Ты чего?
Услыхав про одежду, протокуратор вдруг изменился в лице. Куртка! Куртка‑то с брильянтами и золотишком осталась в болотине! Утянула ее все ж таки трясина.
– Куртка? – озадаченно переспросил Емельян. – Да брось ты палку, не вытянешь, тут же трясина! Утопла – и черт с ней! Да не беспокойся, прикид я тебе подгоню – на то мы и друзья. Ну пойдем, пойдем… Да не переживай ты! Вот, сейчас обсохнем… На‑ко, еще глотни… Эх, хорошо!
Добравшись до леса, оба, скинув промокшую одежду, уселись на полянке, расслабленно допивая фляжку. Выкатившееся на середину неба солнышко приятно пригревало плечи, в голове немножко шумело – наверное, от бальзама, а, скорее – от всего случившегося.
Бывший палач Емельян что‑то рассказывал о своей жизни, а может, и не о жизни, может, просто так болтал – Алексей не вслушивался, думал. Думал, как бы достать утопшие вместе с курткой сокровища. А достать их нужно несомненно, да еще и как можно быстрее, еще ведь нужно успеть реализовать, получить рубли, набить ими чемодан, подкинуть на дачу бабки Федотихи. Впрочем, какая она сейчас бабка? Вполне преуспевающая молодая женщина – главный бухгалтер. Достать… Попробовать крюком, что ли, каким зацепить? Или вилами? Лопатой? Ну что‑нибудь придумать можно… Так! Число сегодня какое?! Сколько до тридцатого июля‑то?
– Число? Число сегодня обыкновенное – шестое июня, – усмехнулся палач. – В общем, я тебе все подробненько рассказал про сие тридевятое царство, так что ты теперь в курсе, не оплошаешь. Что там с одежкой? О, уже почти высохла! Одеваемся!
– Может, подождать, пока совсем просохнет?
– Некогда ждать, друже! Есть у меня насчет тебя кое‑какие мысли. Только не опоздать бы, не опоздать.
Быстро натянув на себя мокроватые портки и рубаху, Алексей босиком – обувка тоже осталась в ненасытной трясине – зашагал по лесной тропинке следом за Емельяном.
– Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной, – на ходу вполголоса напевал тот.
Пахло сосновой хвоей и сигаретным дымом от «Мальборо».
Когда вышли на грунтовку, Алексей сразу же углядел у повертки сверкающе‑белую ухоженную «двоечку» с блестящими колпаками на колесах.
– Ну, вот он, мой конь‑огонь! – вытащив из кармана ключи, палач горделиво приосанился и, отперев замок, вальяжно распахнул дверцу. – Прошу, так сказать, любить и жаловать. Так же большая просьба – не заблевать салон, чехлы, видишь – финские. Эх, ласточка! Да ты садись, садись, сейчас поедем. Скорости не боишься?
– Я ж воин!
– А я так раньше – блевал. Даже на грузовике. Ну, тронулись!
Запустив двигатель, Емельян выжал сцепление и, врубив передачу, плавно тронулся с места. Разогнавшись, включил магнитолу…

Ай хэв э дри‑и‑им…

– Нравится «АББА»? Ой, господи, что это я? Ничего, потом понравится! Эх, друже, каких мы с тобой дел наворочаем! По шестой модели себе купим цвета «кофе с молоком» – не машина, сказка!
Сказать по правде, Алексей был несколько потрясен случившейся с бывшим палачом метаморфозой. Чтоб житель пятнадцатого века вот так вот быстро сумел приспособиться ко всем реалиям века двадцатого? Ум отказывался в это поверить. Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Человек уж такая сволочь, что ко всему приспосабливается. Тем более, палач – парень простой, о мироустроении никогда особенно не задумывающийся, вот, вбил себе в голову – тридевятое царство, и счастлив! Какое еще‑то нужно объяснение? Интересно, как это у него здесь все сложилось? Расскажет еще… или уже рассказывал, да Алексей прослушал? Вообще, можно и по новой расспросить, больно уж любопытно. Автомобиль, джинсы, «Мальборо»… Василий Филиппыч, старший воспитатель детского дома, где Лешка провел все свое детство и раннюю юность, рассказывал, что далеко не все в эти вот времена так хорошо жили. И это… слово еще называл какое‑то… Дефицит – во! А ведь, похоже, Емеля тут неплохо пристроен! И даже очень, очень неплохо. Любопытно, каков же источник столь зажиточной жизни?
– Извини, Емельян, прослушал – ты чем тут занимаешься‑то?
– По специальности работаю, – прибавляя скорость, отозвался палач.
– По специальности?! Катом, что ли?!
– Сам ты кат! Поваром! Высший разряд у меня – подсуетился.
– И что, так хорошо платят, что на машину хватило?
– Ха! Платят?! Скажешь тоже! Тут, брат, крутиться нужно. Вот все и крутятся – этому то надо достать, тому – это. Кому финский гарнитур, кому югославскую стенку, ну, сигареты импортные всем нужны, а еще джины, диски. В общем, жить можно! – Емельян неожиданно скосил глаза на протокуратора. – Что? Не понимаешь ни хрена? Ничего, скоро въедешь, не так уж тут все и сложно. У нас‑то куда как сложнее все было – литовский великий князь, князь московский, рязанский, тверской, еще Сейид‑Ахметова орда, ногайцы, Улу‑Мухаммед, Гирей – крымский хан – сам черт ногу сломит! А тут все понятно. И много похожего. Вот, мы говорим – «Князю московскыя Василью многая лета!», а тут немножко по‑другому присловья – «Пятилетку в четыре года», «Планы партии – планы народа» и это… «Наша цель – коммунизм», во!
– А что такое коммунизм, Емеля?
– А черт его… Я в эти пустословия не вникаю, мне б с лейбаками разобраться да с дисками. Какой по сколько продать! В общем, дарю людям радость, – с нажимом произнес палач, причем в слове «людям» поставил ударение на последний слог. – Тебя тоже в дело возьму, не думай. Главное, документы справить…
– Документы?
– Это грамотцы такие, без которых ты тут и не человек вовсе, а так, погулять вышел. Ничего, не переживай, друже, выправим, есть умельцы! – лихо обогнав «четыреста двенадцатый» синий «москвич», Емельян презрительно прищурился и, пробормотав что‑то про «моделист‑конструктор», снова покосился на Алексея. – А теперь, друже, слушай меня внимательно. То место, куда мы сейчас приедем, называется КМЛ – «комсомольско‑молодежный лагерь». Это что‑то типа артели поденщиков – молодые парни и девки работают не за серебришко, а за жратву, и не по своему хотению, а заставляют.
– Холопы, что ли? – пошутил протокуратор.
– Не, не холопы… Отроки и отроковицы. Многие – из приличных семей даже. Просто вот нужно им тут, на полях, поработать, немного, но нужно.
– А чьи поля?
– Колхоз «Светлый путь». Его председатель – боярин, если по‑нашему – мой старый друг и по гроб жизни обязан – я ему в прошлом году билет на «Бони М» подогнал! Представляешь? А, не бери пока в голову, потом сам поймешь, что к чему. В общем, я в этом КМЛе – шеф‑поваром, две девчонки у меня – Олька с Ленкой – практикантки – помощницы. Ничего такие девочки, познакомлю. Начальник лагеря – Иван Аркадьевич – человек хороший, но не из барыг, я его даже иногда побаиваюсь – уж больно честный. Однако власти его не очень‑то любят, может, потому что правдивый слишком, а может, другим чем‑то не угодил – в общем, преподавал он в институте, а выгнали, скатился до школы, но ничего, вылез в завучи, и вот, летом – в начальники. Хороший мужик. Мы в местной школе дислоцируемся… Да вон уже, подъезжаем!
Действительно, за разговором приятели и не заметили, как впереди показались знакомые трехэтажки Касимовки. Только их было не три, а пока две, третья – рядом – строилась. Алексей с любопытством крутил головою, одновременно узнавая и не узнавая знакомые с детства места. Вот машинный двор – трактора ухоженные, сверкающие, новенькие – МТЗ! Вот, рядом – коровник, какие‑то мужики деловито перекрывают крышу, а вот и почта, выкрашенная свежей приятственно‑зеленой краской, загляденье. Вот столовая, магазин – «Универмаг», клуб – тут как раз притормозили, Емельян увидел кого‑то из своих знакомых, остановился, вышел поговорить, и в ожидании его возвращения Алексей рассматривал афиши: «19.00. Художественный фильм „Блеф“. В главной роли – Адриано Челентано. Цена билета 20 копеек», «17.00. Мультсборник. Цена билета 5 коп.» «Суббота–воскресенье – танцы. Начало в 20.00. Играет ВИА „Молодые сердца“. Цена 60 копеек». И внизу синими буквицами приписка – «по просьбе директора школы дети до шестнадцати лет на танцы не допускаются!». А рядом, чуть ниже – «директор…» – дальше зачеркнуто, но можно догадаться, что – «мудак».
– Вон он, Иван Аркадьевич, – усаживаясь обратно за руль, Емельян показал на моложавого человека в белой, с подкатанными рукавами, рубашке, очках в тонкой оправе и летней светло‑серой шляпе. – К председателю пошел, насчет кроватей договариваться – у нас, вишь ты, коек не хватает – завхоз уволился. Вот взял, хлопнул дверью и уволился – тот еще жук был, вот Аркадьич его и попросил. Да не жалко – куркуль был завхоз‑то, куркуль и жмот. Ой, до чего ж я таких людей не люблю! Ты, Алексий, теперь у нас заместо него работать будешь.
– Я‑а‑а?!
Вот это была новость!
– А что? Аркадьич давно меня напрягает – найди да найди честного, у тебя, мол, знакомства. Да где ж я ему найду честного‑то, да еще – по знакомству? Ну вот, наконец, нашел – тебя. Ты из, ммм… скажем, с Северов, сюда к родственникам, на отдых, приехал. Отпуск у тебя большой – сорок пять суток, да еще больничный, в общем, как раз до конца второй смены, третьей у нас нет. И подработать ты бы не прочь, только вот многих документов при тебе нет, но, если нужно – придут по почте. Аркадьич тебя задним числом оформит, никуда не денется – завхоз‑то ему нужен. Проверка у нас только что была, так что примерно с месяц тебя никто не тронет, а там что‑нибудь придумаем, возможности, слава богу, есть.
– Завхоз, гмм…
– Ну, тиун по‑нашему… или вот – ключник!
– Хорошо, не ключница!
– Хорошо! Эх, друже, чувствую, мы с тобой сработаемся! Этот ми‑ир придуман не нами‑и‑и… Этот мир придуман не мной…
Свернув к клубу, «двоечка» бывшего палача остановилась у пожарного выхода новенькой двухэтажной школы. Весело белел кирпич, в широких окнах сияло солнце.
– Теперь вот что, Алексий, – тихо предупредил Емельян. – Ребят сейчас пока нет – в поле, Аркадьича – сам видел – тоже. Есть одна гнида – комиссар, он же старший воспитатель Ручников. Вот он тебя в таком виде сейчас увидеть не должен. И никто не должен. Потому – пробираемся с осторожностью. Готов? Ну тогда пошли.
Отперев замок собственным ключом, Емельян распахнул дверь, прислушался и, обернувшись, поманил приятеля. Вошли. Сначала, после бьющего в глаза солнышка, черный ход показался каким‑то темным, мрачным, потом, когда поднялись по лестнице, сквозь большие окна снова ударило солнце. Коридор был как коридор – обычный, школьный, впрочем, каким же ему еще нужно было быть? На стенах, тут и там, были развешаны стенгазеты и плакаты – «Встретим Олимпиаду‑80 ударным трудом на прополке!», «Позор лодырям и прогульщикам!», «Наши передовики», ну и так далее и в том же духе.
– Жить будешь в кабинете истории, – негромко сообщил Емельян. – Мы все тут живем, на первом, а отроки – на втором, чтоб меньше по окнам лазали. Ну все равно лазают, не уследишь, дело молодое… Тсс!!!
Он вдруг застыл, приложив палец к губам.
– Слышишь? Голоса! Ручников кого‑то прорабатывает, видать, выгнать хочет. Не моих ли?
Оба прислушались к доносившимся сквозь неплотно прикрытую дверь голосам – пафосному мужскому и двум юношеским, ломким. Доминировал, естественно, мужской.
– Я в последний раз спрашиваю, кто вам купил вино? А? Отвечай, Ратников! Что молчишь? А ты, Кудрявцев, что молчишь? Дружка своего поддерживаешь? Так это ложная дружба. Ну? Я жду ответа.
– Никто нам не покупал, мы сами купили, – скупо проговорил кто‑то из прорабатываемых.
– И какое же вино? Откуда у вас деньги?
– «Плодово‑ягодное»… по рубль две. Это разве деньги?
– Ого! – явно взбеленился мужчина. – Это рубль уже для вас не деньги?! Наш полновесный советский рубль! Я смотрю, вы совсем отбились от рук, молодые люди. Ладно Ратников – несоюзная молодежь, но ты, ты‑то, Кудрявцев, – комсомолец! Сегодня ж соберем бюро! Не скрою, я давно к вам присматриваюсь… Да‑да, именно к вам! Эта музыка дурацкая, волосищи до плеч…
– Да что, одни мы так ходим?
– Не перебивай, Ратников! Я тебе пока слова не давал.
– Выгонит, – уныло прошептал Емельян. – А парнишки эти мне нужны, что же я, сам с дисками крутиться буду на старости‑то лет? Придется выручать… Идем, друже.
Подойдя к самому крайнему кабинету, повар отпер замок ключом и гостеприимно распахнул дверь:
– Мое летнее пристанище. Я сейчас отлучусь ненадолго – одежку тебе справить, – а ты посиди пока тихо, взаперти. Не стесняйся, располагайся, можешь даже пока подремать.
Подмигнув, Емельян удалился, тщательно заперев за собой дверь.
Алексей осмотрелся: составленные к стене парты, старый платяной шкаф, диван, явно притащенный из учительской, журнальный столик оттуда же, кресло, даже торшер составляли определенный уют, чему, впрочем, не способствовали висевшие на стене диаграммы и графики – бывший палач, а ныне повар занимал кабинет математики.
Подойдя к окну, протокуратор осмотрел двор, увидев, как отъехала куда‑то белая «двойка» Емели. Потом подошел к шкафу, забитому какими‑то бумажными призмами, треугольниками и октоэдрами, присел, распахнув дверцы – внутри оказались виниловые грампластинки, диски, как их называл Емельян, причем почти все – отечественного производства. «Зодиак», «Здравствуй, песня», «Веселые ребята» – эти имена ничего не говорили Алексею, да он и не надеялся отыскать здесь любимую «Арию», не пришло еще для нее время.
Устало потянувшись, Алексей улегся на диван и устало прикрыл глаза… Подремать ему, впрочем, не дали – кто‑то изо всех сил забарабанил в дверь.
– Дядь Емельян, откройте! Это мы, за пластами.
– Громче еще поори, – тут же цыкнули на говорившего. – Смотри, Ручник услышит! «За пластами»… Нет Емельяна, машина‑то во дворе не стоит. Наверное, в колхоз, за мясом, уехал, он собирался.
– Да, наверное, – почему‑то со вздохом согласился второй. – Как думаешь, выгонят нас?
– А и выгонят, так в городе‑то все веселее, чем тут грядки полоть!
– Да‑а‑а, тебе‑то хорошо говорить, а мне характеристика нужна, я в институт собрался.
– В институт он собрался, интеллигенция хренова…
Голоса удалились, затихнув где‑то в районе лестницы.
Алексей перевернулся на другой бок… И тут услыхал шум двигателя. Вернулся Емельян? Ну да – его машина.
Снова послышались голоса, потом затихли… Лязгнул замок…
– Тут пока ждите… На! – появившийся на пороге повар быстро прикрыл за собой дверь и швырнул приятелю несколько свертков и пакет из мешковины с групповым портретом «Бони М». – Не сомневайся, твой размерчик! Джины, извини, пока только индийские, «Милтонз», но тоже ничего, «пилятся», батник польский, «Одра», часы «Луч», поносишь пока эти, шузы… шузы сразу померь, если что, поменяю.
– Чего померить?
– Шузы! Ну обувку.
Желтые вельветовые туфли пришлись Алексею впору, как и джинсы, и батник – уж тут‑то Емельян был спецом. Нигде ничего не жало, и вообще, чувствовалось довольно комфортно.
– Ай, батничек‑то ушить бы немного, – оглядев гостя, задумчиво произнес повар. – Ладно, девчонкам скажу – ушьют. Эх, еще бы слегка подстричься бы – больно уж ты лохмат, хиппи волосатый! Я‑то ладно, ко мне привыкли, да и должность – повар. А ты – завхоз, лицо материально ответственное, тебе б посолиднее выглядеть надо… Эх, сглупил я с батником… Ничего, я его себе оставлю, тебе свою рубашку отдам, индийскую, и пиджачок… Да‑да, именно – пиджачок.
Бормоча, Емельян распахнул платяной шкаф и, вытащив оттуда бело‑синюю, с коротким рукавом, рубашку и бежевый пиджак, протянул все это протокуратору:
– Одевай. Пиджачок – шик, гэдээровский!
Алексей быстро переоделся, пиджачок тоже пришелся впору, точно по мерке сшит.
– Дарю! – расщедрился повар. – А то мне он великоват малость. Та‑ак… Ну вот, совсем другое дело: солидный, знающий себе цену человек – сразу видно, не бедный и со связями. Идеальный вариант для завхоза. Н‑да… А насчет стрижки придется подождать, тут, в «Доме быта», парикмахер приезжий, из города – только по вторникам и четвергам бывает. Ладно, пока никого нет, покажу тебе, где душ – вымоешься, голову болгарским шампунем помоешь, побреешься… Э, только это, бороду полностью не сбривай – на Кавердэйла похож будешь. Лучше уж так – на Че Гевару! Ха! Шучу! Светлый ты больно для Че Гевары! Скорей уж Луис Корвалан! Эл пуэбло, унида, хамас сера венсидо!
В дверь нетерпеливо стукнули:
– Дядя Емельян, вы там скоро?
– Ах! – бывший палач хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл про моих юных друзей! Минутку…
Бросившись к книжному шкафу, Емельян выгреб оттуда пачку дисков и, снова подмигнув гостю, скрылся за дверью.
– Вот вам, парни! Запоминайте, что и за сколько…
– У‑у‑у, а фирмы что, нету?
– А это тебе что, Ильюша? Глория Гейнор! Лицензия!
– То‑то и оно, что лицензия.
– Ничего по червонцу пойдет… И эти вот, «Радуга» – тоже по червонцу.
– Дядь Емельян! Да кто за червонец купит‑то?
– А вы посмотрите, тут же не хухры‑мухры – «Смоки», «АББА», «Бони Эм»! Купят, и еще попросят. Эх, жаль, мало в Питере взял…
– А это зачем? Елки какие‑то, снег… «Здравствуй, песня», ххэ! Полное фуфло, вы б, дядя Емельян, еще бы «Верасов» предложили!
– А что? «Малиновка» хорошо идет… Да вы не «хэкайте», парни! Смотрите, песни‑то! «Шизгара»! «Синий иней»!
– Да не возьмут по червонцу!
– Сэвэн, парни, сэвэн! За эти – сэвэн. Смотрите, не перепутайте! Ну, что встали?
– Дядь Емельян, вы обещали «Машину времени» записать…
– Обещал – запишу. Пленку только подгоните.
Вернувшись обратно, палач устало бухнулся на диван:
– «Машину времени» им, слыхал? Между прочим, за так. Вот молодежь пошла – одна морока. Хотя эти – парни неплохие и навар неплохой делают. Еле их у Ручника отмазал – тот ведь и впрямь собирался выгнать. Илюхе‑то, охламону, по фиг, а Колька расстроился бы, ему в институт. Пришлось Ручнику Розенбаума подарить и еще Северного – он давно спрашивал. Теперь доволен – согласился на строгий выговор. Увидишь, сегодня уж потешится, устроит собрание, попьет из отроков кровь, упырь партийный! Ну, мойся скорей, да к Аркадьичу – устраиваться. Идем, покажу, как душем пользоваться… А ты ничего, друже, держишься! Я так полгода ко всему этому никак привыкнуть не мог. Но уж зато, когда привык…

* * *

Начальник комсомольско‑молодежного лагеря Иван Аркадьевич Овчинников – тот самый моложавый мужчина в очках и шляпе – встретил Алексея на редкость приветливо. Улыбнулся и, покосясь на уже развалившегося в кресле повара, любезно указал на стул:
– Пожалуйста, присаживайтесь, будем знакомиться, Алексей…э‑э‑э…
– Сергеевич. Алексей Сергеевич Смирнов, маркшейдер.
– Ага, вот как… в самом деле не прочь у нас поработать?
– Не прочь, – Алексей широко улыбнулся. – Только вот насчет документов…
– Достаточно будет паспорта и диплома. Вы какой вуз заканчивали? Горный?
– Ну естественно.
– Он уже позвонил родным, чтоб выслали документы…
– Эх, что ж вы, Алексей Сергеевич, без паспорта‑то в такой дальний путь пустились. Лучше б самолетом…
– Да я на машине, с другом. А паспорт забыл просто.
– Бывает. Придется вас задним числом оформить – а уж без завхоза как без рук. И о продуктах надо договариваться, и счета оформлять, и то, и се, пятое‑десятое… Хоть разорвись!
– Понимаю вас, Иван Аркадьевич, очень хорошо понимаю. Хоть сегодня могу приступить.
– Рад слышать! Нам как раз нужно составить смету на вторую смену, поискать грузовик, водителя… Вот вам и карты в руки! Жить можете здесь – Емельян Викторович покажет где.

Вот так вот и начались трудовые будни Алексея летом олимпийского, 1980 года. Надо сказать, начались удачно – с помощью Емельяна он и составил смету, и отыскал машину, и много чего еще сделал полезного, нужного и хорошего для комсомольско‑молодежного лагеря, даже выбил напрокат музыкальную аппаратуру – колонки и усилитель – за что юноши и девушки (как комсомольцы, так и несоюзная молодежь тоже) его даже собирались качать на одной из ближайших дискотек.
С этой стороны все обстояло отлично, но вот с другой… Со стороны главного‑то своего дела, ради которого, собственно, Алексей сюда и явился… Вот с этим было плохо! Прямо, можно сказать – хуже некуда. Спрятанные в старую куртку сокровища канули в болотину навсегда. По крайней мере, так уж почему‑то казалось. Канули, канули! Алексей, в свободное от основной работы время, перелопатил у пня всю трясину – и самодельным крюком, и вилами, и даже пытался граблями – тщетно! Могло бы, наверное, помочь только осушение – хотя бы временное – данного участка болота, так сказать, некая программа мелиорации, однако для того нужен был, по крайней мере, экскаватор… экскаватор… Экскаватор!
Алексей аж подпрыгнул на койке от буквально только что пришедшей в голову мысли. Ну конечно же – экскаватор… или трактор ЮМЗ с навесным ковшом – он тоже подошел бы. Да, ЮМЗ даже еще и лучше – не так заметен… А в колхозе‑то ведь наверняка такой имеется и даже, может быть, не один!
Усевшись на койке, протокуратор посмотрел в окно, заметив крадущихся к школе комсомольцев – видать, возвращались с несанкционированной гулянки. Самое время – светало, лежащие на тумбочке наручные часы «Луч» показывали полшестого. Интересно, когда эти ребята спят? На грядках?
Итак, ЮМЗ… Алексей покачал головой – как же это он раньше‑то не додумался до столь очевидного варианта? Ну, уж лучше поздно, чем никогда, тем более что и не поздно еще – самое начало июля, до тридцатого‑то июля времечко еще имеется. И теперь‑то уж нужно только одно – действовать.
Алексей и действовал, с утра уже заявился в колхоз, как бы по просьбе начальника лагеря – уточнить намечавшиеся к прополке поля, а заодно договориться насчет молока с ближайшей фермы, молока, естественно, для ребят, не для себя же, больно оно нужно, молоко, вот трактор ЮМЗ с навесным ковшом – он куда нужнее…
Такой трактор в колхозе был! Вот только с его трактористом вышел облом, тракторист‑то оказался непьющим, а к тому же – комсоргом бригады и кандидатом в члены КПСС. На селе его не очень любили, но всерьез поговаривали, что этот скользкий и пронырливый паренек – звали его Юриком – со временем сменит колхозного парторга Ермолаича, известного не столько строгим соблюдением коммунистической морали, сколько затяжными пьянками, за что его уже несколько раз чистили в обкоме. Пока, правда, не вычищали, обходилось – Ермолаич был страстным рыбаком, а первый секретарь обкома товарищ Игнатьев тоже любил побаловаться рыбалкой. Правда, товарищ Игнатьев был стар, и Ермолаич знал, что как только его дружка «уйдут» на заслуженный отдых, так туда же стремглав отправится и он сам, уступив место молодой поросли в лице бригадного комсорга Юрика Беспалого. Сам Юрик тоже об этом знал. И Ермолаич знал, что Юрик знает. Такие вот в колхозе «Светлый путь» были дела. Как и в любом другом.
Да, и вот еще, самое главное – Юрик тоже знал что Ермолаич знает, что он знает. А потому – вел себя осторожно, с опаскою, опасаясь подставы. Не то чтобы совсем не пил, но в умат с парнями не напивался, а значит, по здешним меркам, считался непьющим. Да, и не женат еще был, хотя, говорят, похаживал к местной библиотекарше, недавно прибывшей в село по распределению из районного техникума. Библиотекарша была некрасивой… Нет! Некрасивых женщин не бывает! Скажем так – не очень красивой… Опять неудачная фраза… Лучше так: в деревне она записной красавицей не считалась. О! Именно так – записной красавицей не считалась, к тому же была редкостною занудою и стукачкой: как‑то по первости один продвинутый дачник решил подшутить над сей представительницей сельской интеллигенции, попросив на абонементе книжку «Архипелаг ГУЛАГ»… о чем потом горько сожалел, обходя библиотеку десятой дорогой, а потом, ближе к лету, и вовсе продал дачу, так что с тех пор его в Касимовке и не видали. Вот вам и «Архипелаг», вот вам и библиотекарша! Звали ее, кстати, умереть не встать – Эсмеральда! Эсмеральда Поликарповна – это какой же надобно язык иметь, чтобы выговорить! Уж всяко, не короче, чем у басиста группы «Кисс» Джина Симмонса!
Вот к этой вот девушке – правильной, между прочим, девушке, безо всяких там тра‑ля‑ля – и захаживал комсорг Беспалый. Ну конечно же захаживал не домой – в библиотеку, из которой в тот же час улетучивались все посетители, даже самые завзятые книжники, даже и те, кто записался на очередной том «Мира фантастики и приключений» и по сему был готов ночевать в читальном зале, зачитываясь повестью Альберта Валентинова «Планета гарпий». Да что там «Планета гарпий»! Даже поклонники Кира Булычева и города Великий Гусляр, среди которых был и единственный внук председателя Венька, убегали прочь, забыв про любимые книжки. Такое вот действие оказывала на них сия влюбленная пара. Впрочем, это была чистая и высокая любовь. Юрик Беспалый принадлежал Эсмеральде. А нужен был – Алексею. И не один, а вместе с ЮМЗ с навесным ковшиком.
И за чем же дело стало? Взять да подкатить к идейно выдержанному трактористу со жбаном! Или даже – с двумя… Не‑ет! Жбаны тут не проходили – Юрик с чужими не пил. Тогда, может быть – джинсы? И не ему, а Эсмеральде. Подарок в честь дня открытия Олимпиады‑80. Да, но возьмет ли библиотекарша штаны производства вероятного противника? Нет, не возьмет, да и не будешь предлагать нахрапом, тут надобно тоньше, хитрее. Вот, что, к примеру, Юрик любит? Чем увлекается? Может, любит чего‑нибудь этакое мастерить или собирать марки с портретами советских космонавтов? Или – значки?
– Партию он любит и комсомол! – в ответ на приставания протокуратора со смехом заявил Емельян. – И любовь у него тут – корыстная.
– Да понятно, что корыстная, – досадливо поморщившись, Алексей почесал затылок. – Что, неужто и на джинсы не клюнет?
– На джинсы все клюют, – убежденно отозвался повар. – Только не Юрик Беспалый! Хотя, конечно – и Юрик тоже, но не сейчас. Знаешь ведь, на какое место метит?
– Знаю.
– Потому и осторожничает. Но с джинсами все равно попробовать можно, их у нас пока завались. «Ателье» работает!
«Ателье» – так Емельян именовал свой подпольный цех по фальсификации штанов, расположенный сейчас в его же комнатухе, где – в диване – хранились недавно привезенные поваром «подростковые брюки х/б», если брать по артикулу. С этикетками на задних кармашках в виде солнышек, волка из «Ну, погоди!» и прочей дряни. Штаны были пакостные – ни черта не «пилились» – не терлись, – даже никакой кирпич не помогал, но, пока новые да ненадеванные, смотрелись ничего себе – темно‑синенькие такие, приятные. Да еще ежели оторвать ужасную этикеточку да пришпандорить вместо нее что‑нибудь ужасно фирменное – «Рэнглер» там или «Ливайс» – этикетки Емельян давно насобачился делать сам, их и пришивали на «подростковые брюки» девочки‑поварихи – Олька с Ленкой, а реализовывали по деревням парни из КМЛ – пресловутые Кудрявцев и Ратников, так глупо запалившиеся с портвейном… или с плодово‑ягодным вином. Конечно же в городе, даже в райцентре, за такой фокус с джинсами давно бы набили морду, но тут, в деревнях, проходило, тем более что Емельян действовал осторожно и хитро и на однажды уже «окученный» участок своих продавцов не посылал, как ни хотелось.
Так что джинсы имелись… правда, подгонять такой левый товар библиотекарше или Юрику…
– Ничего. – Емельян, посмеиваясь, хлопнул приятеля по плечу. – Для них польские подыщем. Лейбак поставим – вполне за фирму прокатят.
Отдышавшись, он вышел из машины и, открыв багажник, вытащил большой мешок, в котором обычно перевозят картофель или какие‑нибудь корнеплоды. Алексей, нынче ездивший с поваром просто так – прокатиться, а заодно и поговорить на разные щекотливые темы – удивленно посмотрел на мешок и покачал головой:
– Никак овощей набрать собрался? Так рановато – еще не выросли.
– Ха, овощей! – Емельян ухмыльнулся с видом хозяина жизни. – В этом мешке, друже, еще такие же мешки, всего два десятка. Я их у Михалыча, на складе, за бутылку «Экстры» взял – четыре двенадцать. Из каждого мешка, если разрезать да потом сшить, выйдет по четыре сумки, всего, значит – восемьдесят. Шьем, ставим трафареты – «АББА», «Бони М», «Смоки»… «Олимпиада» уже не долго катить будет, продаем по семь рублей. Семь на восемьдесят – сколько? Правильно, пятьсот шестьдесят рубликов как с куста. Ну там, девчонкам по стольнику, остальное – мое.
– А вдруг не раскупятся? – протокуратор с сомнением посмотрел на мешок.
– Ха! Не раскупятся? Плохо ты наших людей знаешь! Ты пиво‑то из салона захватил?
– Захватил. Вон, в пакете.
– Ну так что тогда тут стоять? Идем, попьем, пока комсомольцы с полей не вернулись.
– Сейчас, только в библиотеку зайду.
В библиотеку Алексей записался буквально сразу же после вступления в должность. Больно уж хотелось знать, как там, с Византией?
А ничего, кроме учебников, в библиотеке не оказалось, что и понятно – школьная же, не вузовская. В учебниках же было написано кратко и большей частью бестолково то, что протокуратор и без того знал. «Султан Мехмед», «последний византийский император», «янычары», «цепь», «штурм Золотых ворот» – одно тупое перечисление фактов, без всяких попыток анализа.
Подойдя к библиотеке, Алексей заглянул в дверь и поздоровался:
– Ну что, Зоя Федоровна, ничего для меня не нашли?
Зоя Федоровна – сухая юркая старушка с большим старомодным шиньоном – при виде протокуратора ласково улыбнулась, она вообще любила книжников, тем более – нового завхоза.
– Так, есть кое‑что. Я посмотрела в запасниках… ну тех, что из макулатуры… Вот!
Библиотекарша положила на стол несколько толстых журналов в серовато‑голубых обложках – «Византийский временник», «Византийские очерки»…
– Думаю, здесь есть кое‑что.
– Спасибо вам огромное! – Прихватив журналы, молодой человек искренне и пылко поблагодарил Зою Федоровну и быстро откланялся, не хотел заставлять ждать собутыльника.

Усевшись в комнате Емельяна, приятели откупорили пиво. Вернее, откупоривал Алексей, повар же хлопотал с проигрывателем «Радиотехника», недавно привезенным из города, как он пояснил «для веселья». Японский магнитофон «Шарп» Емельян в лагерь не брал, боялся, что украдут, а вот проигрыватель привозить не боялся – старый он уже был, проигрыватель‑то, да и третьего класса – не солидняк. Потому – и не опасался.
Вытащив из шкафа двойной с нарисованными кирпичиками диск, бывший палач осторожно поставил его на проигрыватель и, опустив тонарм, уселся в кресло, заложив ногу за ногу.
Алексей усмехнулся, прихлебывая пиво, больно уж забавная была картина, если вдуматься: в кресле, с бутылкой «Жигулевского» в руках, вальяжно развалился человек из середины пятнадцатого века, бывший палач при каком‑то мелком московском дьяке, и, ничуть не смущаясь, довольно пил пиво, при этом еще и курил лицензионные сигареты «Мальборо», и слушал новый альбом группы «Пинк флойд» «Стена». А еще – покачивал ногой в модной австрийской туфле со скошенным каблуком и подпевал композиции «Последний кирпич в стене»!
– Эх, Емеля, Емеля, – не выдержал ситуации протокуратор. – Рассказал бы, что ль, как дошел до жизни такой?
– Так я ж уже рассказывал!
– Может, и рассказывал, да я не помню.
– Со встречи одной началось… С человека хорошего… – Поставив опустошенную бутылку на пол, повар прикрыл глаза. – Без него бы не только не раскрутился – пропал бы…
– Ну ты рассказывай, рассказывай!
– Так я и говорю…
Как понял из рассказа бывшего палача Алексей, тот был утянут в будущее там же, на Черном болоте, во время побега. И попал в 1975 год, в эти же, разумеется, места. Выбрался из трясины – весь грязный, трясущийся, нервный. Сразу схоронился в кустах и долго осматривался – не обнаружив ни погони, ни татар. Ночь провел здесь же, в лесу, а с утра отправился к Московскому шляху. По пути несколько раз останавливался, молился за свое чудесное спасение и за спасителя – раба Божьего Алексия. И так вот он шел, шел, пробирался, пока – уже ближе к вечеру – не услыхал впереди голоса. Подкрался поближе, выглянул…
– Смотрю, мужик у дерева привязанный! Солидный такой мужик, лет сорока пяти, пузатый, лысый, в сером английском пиджаке… то есть это я сейчас уже понимаю, что в английском, а тогда особо не разглядывал, видел только, что одеты все как‑то смешно, странно – и мужик этот, к деревине привязанный, и еще двое татар – темноволосых, смуглых. Один ножик в руках держал, другой что‑то зло спрашивал, слюной брызгал. Опять же это я тогда подумал, что те двое – татары, на самом‑то деле это грузины были… или не грузины. В общем, с Кавказа, джигиты.
Емельян снова закрыл глаза, представляя…

* * *

– Э, куда дэньги дэл, сабак худой?! Зарэжэм! Мамой клянусь, зарэжэм! – матерясь, орал один из джигитов. – Рэж его, Аслан, рэж!
– Подожди, подожди, Ибрагим, так дела не делаются, – не особо‑то и пугаясь, увещевал привязанный. – Поговорим, порешаем…
– Порешаем? Я мама твою имел! Давай дэньги – вот и весь разговор.
– Я же при себе их не вожу, Ибрагим. А собрать – время нужно.
– Ай, не ври, врешь! Дача тут у тебя – вот туда и поедем. Нэужто ничего там не прыпрятал, а? Что замолк?
– Да нет у меня там ничего… К тому же вы против серьезных людей идете…
– И‑и‑и‑и! Угрожаешь, сабак?! Дай‑ка сюда нож, Аслан!

Повар потряс головой и медленно допил пиво. Потом взял еще одну бутылку и продолжил:
– И тут вот дернула меня нелегкая чихнуть – видать, простыл на болотине‑то. Да так громко! Эти джигиты ка‑ак вздрогнут, да ка‑ак бросятся… Оба злые, с ножами… Да ведь и я не лыком шит – пришлось обоих того… На тот свет отправились, даже не пикнули – опыт у меня есть. Ну а потом что делать? Развязал того, привязанного… Иди, говорю, друже, на все четыре стороны, только сперва скажи, как к Московскому тракту выйти? А он посмеялся так: вижу, мол, ты парень хваткий. Давай‑ка сначала этих двоих закопаем, потом обсудим кое‑что… Закопали. Потом из лесу вышли, к деревне – там, в каком‑то доме телефон был… Владимир Пе… Тьфу! Человек этот куда‑то позвонил, кого‑то вызвал – через полчаса за нами на черной «Волге» приехали. Я говорю – за нами, потому что с той поры начал на Вла… короче, начал на этого человека работать. Доверял он мне, и сейчас доверяет, а в наших делах без доверия нельзя. Документы мне справил, поваром устроил… так, для вида. Ах, большой человек! Целый цех у него – сапоги итальянские шьют, куртки финские, джинсы… Вот так и раскрутился – сейчас живу кум королю – сват министру! И ты, друже Алексий, точно так же жить будешь!
– Эх, криминальный ты элемент, Емельян!
– Криминальный… А что делать – жить‑то надо? Вот, кооперативную квартиру куплю – да женюсь!
– Женишься? – Алексей расхохотался. – Что, уже и на примете есть кто?
– Нет, так будет! – палач довольно покачал головой. – Для семейного‑то дела не всякая сгодится. Это тебе не раз‑два переспать, тут самый тщательный выбор нужен. Чтоб жена и помощницей в деле была, и опорой.
– Пожалуй, трудновато будет такую найти.
– Так я и говорю – выбор нужен. Как это… естественный отбор, во!
Протокуратор поперхнулся пивом:
– Ничего себе! Какие ты слова знаешь!
– Я много чего знаю, – ухмыльнулся повар. – Покровитель мой меня первым делом в вечернюю школу учиться отправил. Сказал, что больно уж я неотесанный. Школу окончил – хоть и трудновато было, – но аттестат имею. Теперь вот высшее образование получать собираюсь. Конечно, заочно.
– Иди ты! И какой же вуз выбрал?
– Институт советской торговли. А что? Думаешь, не потяну? Потяну. Поступить Вла… мой боярин поможет, а учиться – совсем уж плевое дело. Там самый главный предмет – научный коммунизм называется, – вызубри несколько слов да пихай их направо и налево. Ну еще – политэкономия, там я тоже уже много чего знаю: прибавочная стоимость, классовая борьба, закон перехода количества в качество.
– Да. – Услыхав в коридоре чьи‑то шаги, протокуратор поднялся с дивана. – Вижу, ты, Емельян, товарищ политически продвинутый.
– Неправильно сказал, друже! – засмеялся повар. – Надо говорить – «политически подкованный», а еще лучше – «политически грамотный».
– Слышь, ты, политически грамотный! Ты чего тогда у болотины‑то ошивался?
– Так не знаю. – Емельян пожал плечами. – Словно бы тянуло туда что‑то. Вот прямо так и есть! Даже двигатель заглох, когда мимо ехал.
– Понятно… Магнит к железу… Права была бабка.
– Что ты там бормочешь?
– Да так, о своем…
В дверь, осторожно постучав, зашел начальник лагеря Иван Аркадьевич Овчинников. Вежливо так поинтересовался, как настоящий русский интеллигент:
– Можно к вам? Ни от чего не оторву?
– Входите, входите, Иван Аркадьевич, вот, на диванчик присаживайтесь.
– Смотрю, весело тут у вас, – начальник лагеря неодобрительно кивнул на пустые бутылки.
Кивок его, впрочем, ничуть не смутил Емельяна.
– Пивком вот балуемся, есть повод, – быстро проговорил он. – У председателя мясо и молоко выбили! Расщедрился! Уж теперь наши комсомольчики пустые щи хлебать не будут, как при прежнем‑то завхозе!
– Молоко? Мясо? – присаживаясь, начальник взволнованно поправил очки. – Неужели правда – расщедрился?!
– Правда, Иван Аркадьевич, правда! Иначе б с чего бы мы тут…
– Ну, раз такое дело, ладно… Только детям на глаза не попадайтесь. Когда мясо привезут?
– С утра грузовичок будет. Иван Аркадьевич, я Ратникова с Кудрявцевым на разгрузку оставлю?
– Оставляйте… Ой, что это у вас? – Иван Аркадьевич наконец почувствовал, что уселся прямо на журнал «Византийские очерки».
Вытащив, машинально раскрыл, вчитался:
– «Отличительные черты феодальных отношений в Византии»… Однако! Это кто ж читает?
– Я, Иван Аркадьевич, – скромно признался Алексей. – В институт заочно поступать собираюсь… да и так, интересуюсь Ромейской империей.
– Как, как вы сказали, голубчик?! – Начальник лагеря разволновался еще больше и принялся нервно теребить пуговицы на собственном пиджаке. – Ромейская империя? Вижу, вы действительно интересуетесь. Так зашли бы как‑нибудь после отбоя ко мне на чай, а? Посидели бы, поговорили о науке, я ведь все ж таки историк, и вы, я смотрю, не чужды сему знанию?
– Не чужд, – тряхнул головой протокуратор. – Очень даже не чужд. Вот прямо сегодня к вам и зайду… Если, конечно…
– Обязательно приходите! Буду вас ждать.
Иван Аркадьевич поднялся на ноги и, уже подходя к дверям, вдруг вспомнил, зачем, собственно, заходил:
– Знаете, меня вчера в райком вызывали, прорабатывали.
– С чего б это, Иван Аркадьич? – искренне изумился Емельян. – Наши‑то огольцы на полях ого‑го как пашут, председатель не нарадуется!
– Пашут‑то они пашут. – Начальник вздохнул. – Только ведь мне вчера в райкоме напомнили: комсомольско‑молодежный лагерь, говорят, есть лагерь труда и отдыха. С трудом у нас все в порядке, а вот насчет отдыха, увы – одни политически не выдержанные дискотеки! Именно так они и сказали – политически невыдержанные. Одни, говорят, «аббы» да «Чингисханы», а надо комсомольскую тематику, про БАМ хорошо, про Малую землю.
– Угу. – Повар не сдержался и во весь голос захохотал. – Они там, в райкоме‑то, представляют, что под «Малую землю» танцевать? «Белый танец»?
– А, им и не надобно представлять, – отмахнулся Иван Аркадьевич. – Они сказали – мы сделали.
– Да‑да, партия сказала – надо, комсомол ответил – есть! Иван Аркадьич, чего они там хотят‑то?
– Хотят политическое мероприятие. Типа Ленинского зачета или какого‑нибудь сбора с гневным осуждением происков мирового империализма. И чтобы было все не заезженно! Именно так и выразились – не заезженно! Ну оригинально чтобы… Вот я к вам и зашел – может, чего придумаете?
– Подумаем, Иван Аркадьевич, – тут же заверил начальника Алексей. – К вечеру уж всяко что‑нибудь сообразим.
– Соображайте, соображайте… Только не водку поверх пива! Шучу…
– А вы еще, Иван Аркадьич, Машку Сорокину напрягите, она ж у вас – главный комсомольский лидер! – подняв руку, напомнил Емельян. – И этот еще есть – комитет комсомола. Им и карты в руки – пусть думают.
– Их тоже озадачу. Но и вы – думайте. За материальную‑то часть кто отвечать будет – комсомольцы разве? Они напридумывают… Да, вот еще что. У нас комсомольское собрание сегодня, а потом – танцы. Уж подежурьте! Я ребят‑то назначил, но лучше, чтоб и взрослые… местные наверняка припрутся, и как всегда – пьяные. Пьяных так, аккуратненько, не пускать.
– Не волнуйтесь, Иван Аркадьич, сделаем!

Попив пивка, Емельян с Алексеем расстались до вечера. Повар направился к себе на кухню – руководить приготовлением ужина, а протокуратор улегся у себя на койку, пытаясь четно выполнить просьбу начальника – придумать что‑нибудь этакое, идеологически и политически выдержанное. Да так ведь придумать, чтобы и свои проблемы решить… вот хоть с тем же трактором. Ведь, ежели из райкома председателю позвонят, попросят… уж тут никуда Юрик Беспалый не денется, поспешит приказ исполнить качественно и в срок. Вот только что бы такое придумать?
Думал Алексей думал, да так и заснул, незаметно для себя – то ли пива лишку выпил, то ли так просто – умаялся. И проспал‑то ведь долго, до самого вечера, хорошо Емельян к ужину разбудил.
– Пошли, поедим что‑нибудь на кухне, там много всего осталось, а сюда тащить неохота.
– На кухне? – протокуратор быстро расчесал волосы.
– Ну да… Сегодня ж у них собрание, забыл? А в актовом зале – ремонт, вот столовку и заняли. Идем, идем, у меня там пиво киснет.

– Товарищи комсомольцы, повестка дня у нас сегодня следующая… регламент… ни у кого нет замечания по регламенту? Прошу голосовать…
Доносившиеся из столовой фразы навевали на Алексея такой сон и скуку, что он даже зевнул и не раз.
– Ну, ну раззевался, – открывая пиво, усмехнулся повар. – Не выспался, что ли? Нам еще на танцах дежурить. Тебе в стакан или из горлышка будешь?
– Из горлышка.

– …в то время, как вся страна готовится встретить Олимпиаду выдающимися трудовыми успехами, некоторые комсомольцы…

– Господи! И как им не надоест эта говорильня?
– Надоест. Да ты не вникай, тут так положено. Отговорят, потом плясать будут. Так вот их на собрания и заманивают, кнутом и пряником. Кнут – выговор, пряник – естественно, дискотека. Да скоро закончат уже… Видишь девочку? Во‑он ту, что в президиуме выступает.
Алексей приподнялся, посмотрев через окно раздачи пищи в зал.
– Красивая!
– Это Машка Сорокина, комсорг ихний. Красивая – не то слово! Ты только посмотри: какие губки, щечки, глазки, а грудь? У‑у‑у‑у! Из‑за нее полдеревни сюда на танцы сбежится.
– Неужто только из‑за нее?
– Ну есть тут еще пяток красоток… может, даже и десяток наберется. Но Машка из них – самая лапотулечка!

– …все как один рапортуем: планы партии выполним, докажем своим трудом… происки… закрома родины…

– Да уж, красивая девочка. Что же она несет‑то всякую чушь?
– Э! Должность обязывает.

Танцы начались как‑то сразу – вот только что было собрание, кого‑то нудно и долго прорабатывали, в чем‑то кому‑то клялись, и вдруг резко погас свет и…

Синий‑синий иней
Лег на провода‑а‑а…

Ну и так далее.
Допив пиво, приятели вышли на крыльцо. Емельян закурил свой всегдашний «Мальборо», и Алексей вдруг подумал – а как же он так быстро научился курить? Впрочем, дурное дело нехитрое.
– Угостите, дядя Емельян? – льстиво заулыбались выглянувшие на улицу дежурные‑комсомольцы.
Повар не стал отказывать, протянул всю пачку, да не так уж много в ней и оставалось – три‑четыре сигареты, от силы – пять.
Отбежав за угол – подальше от глаз начальника лагеря, – подростки довольно задымили. Протокуратор посмотрел на них и усмехнулся – наверное, уж такими большими и взрослыми казались сейчас сами себе эти смешные парни. Ишь, как затягиваются – по очереди, небось, одну сигаретку пустили по кругу, остальные припрятали – перед девками хвастаться. Молодежь… Чего с них взять‑то?
Из‑за кустов показалась стайка местных – так, тоже лет по четырнадцать‑пятнадцать. Вели себя вежливо, не курили, да и не было заметно, чтобы пьяные.
– Дядь Емельян, можно мы это… на дискотеку?
Емельян вальяжно выпустил дым:
– Валяйте!
Парни вошли в вестибюль, за ними потянулись и накурившиеся дежурные. На втором этаже, в столовой, ритмично мигали лампочки.

Сегодня никуда
От спорта не уйти
От спорта нет спасения‑а‑а‑а…

– Наших сегодня крутить будут, – сплюнув, пояснил повар. – За иностранщину Аркадьича вчера в райкоме пропесочили, теперь, говорит, никаких «Чингисханов». Вот, Тынис Мяги, Леонтьев, Алла Пугачева – женщина, которая поет. О!
Из распахнувшегося наверху окна послышалась песня «Солнечный остров».
Емельян улыбнулся:
– Не зря они у меня «Машину времени» спрашивали! Э! Молодые люди, подойдите‑ка!
Эта теплая компашка, с лихими матерками взобравшаяся на школьное крыльцо, ничуть не напоминала тех, первых, вежливых. Во‑первых – нахалы, даже не поздоровались, во‑вторых – явно под хмельком, да и возрастом где‑то ближе к двадцатнику. Здоровенные такие детинушки – косая сажень в плечах. Нет, здоровенные все ж таки не все, от силы двое, остальные так себе ханурики, волосатики в черных кримпленовых клешах… вышедших из моды уже лет как с пяток, а то и с десяток назад.
– Че, Емельян, своих не узнаешь, что ли? – жестом придержав своих, один из хануриков в клешах и приблатненной кепочке повернул к повару свое вытянутое книзу лицо, длинное, мосластое, серое, словно бы припорошенное не самой высшей марки цементом.
– Узнаю, – негромко произнес Емельян. – А потому говорю честно – валите! Мне тут проблемы не нужны.
– Да я… да мы… – начал было ханурик, но тут же осекся под пристальным взглядом бывшего палача. – Ну ладно, ладно, Емельян, уходим… Эй, пошли, парни!
– А может, все‑таки пойдем попляшем? – цыкнув, выпендрился один из амбалов.
– Я тебе попляшу! – приблатненный ханурик, похоже, был в этой компании главным.
Прикрикнув, он прогнал своих с крыльца и, опасливо покосившись на повара, помахал кепочкой:
– До свиданья, дядька Емельян! Злой ты чувак, как я погляжу.
Ухмыльнулся.
И тут же, почти без перехода, резко понизив голос:
– Это… поговорить бы. Отойдем?
– Давай… тут пока побудь, Алексий.
Гопник и Емельян разговаривали не долго, не больше пары минут, но вернувшийся на крыльцо повар выглядел после этой беседы до крайности озабоченным.
– Обэхээсника в поселке видели, – сплюнув, пояснил повар. – К председателю заходил, еще куда‑то… Вот теперь думаю – не по мою ли душу?
– Ты ж говорил, у тебя покровитель высокий!
– Высокий‑то высокий… но и он не все может. Вот что, друже, ты тут один пока подежурь, а я джины с лейбками вывезу да припрячу. Береженого, как говорится, бог бережет!
– Давай, Бог в помощь. А этот парень, ну что с тобой говорил, кто?
– Паша Ветошкин – деловой, по деревенским меркам. Остальные так, шелупонь.

Ушедшие гопники так больше и не появились, так, приходили обычная деревенская пацанва, которых Алексей спокойно пропускал, тем более что танцы, судя по времени – стрелки на «Луче» показывали пол‑одиннадцатого, – уже совсем скоро заканчивались. И так‑то Аркадьич дал своим комсомольцам послабление, вполне ведь мог, исходя из утвержденного режима, закончить всю катавасию ровно в двадцать два ноль‑ноль.
Пофланировав немного по коридору да посмотрев, как жмутся друг к дружке танцевавшие медленный танец комсомольцы и комсомолки, Алексей вновь вышел на крыльцо, едва ли не нос к носу столкнувшись в каким‑то совсем уж мелким пацаном лет, может, десяти или одиннадцати – таковой скелочи здесь было, понятно, не место. Однако скелочь приставал к дежурным довольно нагло!
– Меня Сашок послал, вот! А ну, пустите…
– А ну, кыш отсюда, сопленосый! – живо навел порядок протокуратор.
– Да ла‑адно, – разочарованно протянув, малолетний нахал спустился с крыльца и потопал к кустам. Потом, на полпути обернулся, крикнул дежурным:
– Так Машке и предайте – не придет, хуже будет.
– Не придет, не придет, – ласково крикнул Алексей, а про себя решил все же присмотреть за девчонкой – хоть и комсорг, а ведь в голове‑то еще ветер!
В двадцать три ноль пять танцы кончились, затихли гитарные аккорды, вышли на улицу деревенские и местные, лагерные комсомольцы – видать, попрощаться с дружками. Увещевая, забегали вокруг воспитатели – бальзаковского возраста дамы:
– Отбой! Дети, отбой! Девочки, побыстрее!
Дети… Девочки… Это для них они девочки, а для местных ухарей – телки, которых очень даже можно…
Протокуратор поискал глазами комсорга. Не нашел и тут же поинтересовался, схватив за шкирку первого попавшегося пацана:
– Ты Машку Сорокину не видал?
– Машку? А, кажись она во‑он туда, к забору, пошла. Прощаться.
– К забору, говоришь?
Отпустив парнишку, Алексей быстрым шагом направился в указанную сторону, явно предчувствуя что‑то недоброе… Предчувствия его обманули! Машку он увидел сразу, правда, в компании тех двух амбалов и хануриков… вот Емелиного знакомца делового Паши Ветошкина среди них уже не было, и, наверное, от этого, а может, и от присутствия красивой девчонки, амбалы чувствовали себя намного раскованнее, один из них, картинно упав на левое колено, даже читал стихи, приложив руку к сердцу.

Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты!

– Маша, это я сам сочинил! Для тебя!
– Ага, – смеясь, фыркнула девчонка. – А «Гиперболоид инженера Гарина» – тоже твоя работа?
– Почти! Почти! О королева моих очей! Да я для тебя тысячу гиперболоидов напишу, скажи только! – гопник передернул плечами. – Но за каждый попрошу поцелуй!
– Ах, вот оно в чем дело!
Алексей разочарованно отвернулся – вроде бы умная девка, а ведется на такие пустые слова! Впрочем, кто их, девок, поймет, особенно – в таком вот возрасте, когда еще ни мозгов и житейского опыта, а только мамкина юбка да папкин ремень? А ведь так хочется – ну, хочется же! – чувствовать себя большой и взрослой.
– Предлагаю вам, мадемуазель, прогуляться в саду при луне! – вскочив на ноги, галантно поклонился гопник.
Тоже еще, Казанова выискался – морда круглая, щекастая, красная, словно свекла… да к тому же парень‑то явно выпивши, для куражу да для храбрости.
– Ну, пойдем же, свет очей моих! Я буду петь тебе… эти… ммм…
– Серенады, наверное? – озорно улыбнулась Маша, и в этот момент кто‑то из хануриков передал «Казанове» букет, который тот тут же вручил девушке.
Та ахнула! И было от чего – букет‑то состоял из крупных, со слезой, роз! Хоть и поется в песне – «не дари мне цветов покупных, а нарви мне букет полевых», а розы, они и в Африке – розы, для девичьего сердца ничего убойнее нет.
– Ой, Саша…
– Так идем?!
– Ну ладно… Только недолго, у нас отбой уже.
– Конечно недолго, королева! И пяти минут хватит, – обернувшись к гопникам, обольститель подмигнул, а вся кодлочка рассмеялась.
И смех этот, а, вернее – глумливый хохот – почему‑то очень не понравился протокуратору. Немного выждав, Алексей направился вслед за романтической парой, тем более что все гопники уже давно убежали туда же… что тоже было не очень‑то хорошим признаком.
Неужели изнасилуют? Вот так вот, нагло, при народе… Впрочем, народу‑то и нет уже. Лагерные комсомольцы все на крыльце толпятся, местные тоже вроде бы как ушли… Да, прямых свидетелей не будет. Разве что сами гопники… которые тут же как один и пояснят, что видели своего кругломордого сотоварища далеко‑далеко отсюда… Как раз в тот момент, про который вы и говорите, товарищ следователь. А что тогда такого случилось? Изнасиловали?! Да что вы?! И кого же интересно? Жаль, жаль… Не, никого конкретно не подозреваем, у нас тут летом приезжих много. Наш знакомый? Нет, нет, он все время с нами был, никуда не отходил, честное комсомольское слово! Девушка говорит? Наговаривает! Наговаривает, товарищ следователь. Они как раз перед этим поссорились, вот она и…
– Ай… ай… Не надо!
Сдавленный крик. И – тишина.
Алексей бросился бежать, сворачивая с освещенной фонарями аллеи в кусты… Ага… Забор. Приглушенный свет дальнего фонаря… Трава… Скамеечка…
– Пусти‑и‑и‑и…
– Ах ты, сука, кусаться?!
Звук пощечины.
В иное время подбежавший протокуратор просто‑напросто свернул бы насильнику шею, однако тут пока приходилось проявлять гуманизм – не хватало еще проблем с правоохранительными органами… вот уж, действительно, не хватало.
Так что – кулаком в ухо, и все дела. Главное, не разговаривать, молча…
Отоварив «Казанову», Алексей с ходу врезал ногой в того, кто оказался ближе… с воем ханурик отлетел в сторону. Что‑то щелкнуло… Протокуратор резко обернулся на звук, увидев, как в призрачном луче дальнего фонаря угрожающе блеснуло лезвие, зажатое в руке второго здоровяка…
Ну, ну, давай! Давай же!
Выкрикивая невнятные угрозы, тот бросился в атаку… дурачок. Связалось дите с чертом! Отклонившись в сторону, Алексей пропустил лезвие мимо себя и, ловко ухватив нападавшего за руку, дернул… Послышался треск… И стон… перешедший в жуткий вой. Понятно – больно. А развлекаться с девчонкой как, весело?
– Маша‑а‑а‑а! – послышался чей‑то крик. – Маша‑а‑а‑а!!!
– Атас! – глухо прокричал кто‑то. – Сваливаем.
Быстрый топот. Ругательства. Стон… А «Казанова» до сих пор никак не мог прийти в себя – сидел, обхватив голову руками, мычал… Видать, хороший вышел удар. Крепкий.
– Как ты? – Алексей склонился над плачущей девушкой.
Белая, с красным комсомольским значком, блузка ее была разорвана, тут же рядом, в траве, валялись обрывки разрезанного ножом лифчика.
– Ну не реви! Вставай, давай. Что тут случилось‑то?
– Они… они… у‑у‑у…
Протокуратор легонько похлестал девушку по щекам, выводя из истерики.
– Хотели‑и‑и… Сначала целовались… с Сашкой… Потом эти откуда‑то взялись и… Ножом…
– Так успели… ну это…
– Нет…
– Ага, я так и думал, что вовремя явился! А ты чего с ними пошла‑то?
– Так цветы… луна… романтика…
– Романтика! Эх, дура ты, Машка, дура!
Кое‑как застегнув на девчонке блузку, Алексей набросил ей на плечи свою собственную куртку и повел к лагерю.
– Сейчас отдохнешь, выспишься… а уж завтра решим, что делать.
– Ой! – вдруг спохватилась девушка. – Вы только никому ничего не говорите, ладно? Ну пожалуйста!
Ого! Вот как заговорила! Так вот и поощряются насильники и маньяки, коли жертва ничего не хочет. В данном конкретном случае, правда – несостоявшаяся жертва.
– Договорились, а?
– Ну будь по‑твоему. Договорились.
Обрадованная девушка чмокнула протокуратора в щеку и быстро побежала по лестнице вверх, на второй этаж.
– Куртку‑то верни, чудо! А, ладно, вернешь завтра.

– Не знаю, как на ваш вопрос и ответить? – покачав головой, Иван Аркадьевич добавил кипятка в заварочный чайник.
Они с Алексеем сидели в его кабинете вот уже около часа, с тех пор, как, угомонясь, разошлись по палатам ребята. Пили чай, беседовали. Протокуратор выспрашивал начальника лагеря о причинах гибели Византии и о том, можно ли было предотвратить гибель.
– Можно ли было предотвратить? Вряд ли. – Иван Аркадьевич протянул собеседнику сахар. – Кладите, не стесняйтесь. По сути, уже после завоевания Константинополя крестоносцами империя ромеев представляла собой живой, лишь слегка гальванизирующий труп. Хотя, конечно, с этим утверждением можно и поспорить – я все‑таки не специалист, всегда занимался Западной Европой, Францией в основном. Что же касается причин… Вы что же печенье‑то не едите?
– Не хочу, спасибо. Вы говорили о причинах.
– Так их много имелось. И внешних, и внутренних. Сильные и активные турки – если бы не Тимур, возможно, Константинополь был бы взят войсками Баязида еще в 1402 году… Итальянские купцы, по сути контролировавшие всю имперскую торговлю – даже внутреннюю. Удаленность от Запада в идеологическом плане из‑за противостояния церквей. Да, последние императоры предпринимали кое‑какие шаги к унии, однако ее не приняло большинство населения.
– Предпочли турецкую чалму папской тиаре, – вздохнув, покивал Алексей. – Знакомое дело… Сидели по домам, отсиживались… вместо того чтобы выйти на стены! Приспособленцы и трусы!
Протокуратор стукнул по столу кулаком, так, что расплескал чай.
Взяв тряпку, начальник лагеря посмотрел на него, чуть прищурив глаза:
– Интересно с вами беседовать.
– Спасибо.
– Что же касается приспособленцев и трусов… Думается, главная причина падения Византии все ж таки внутренняя. Недоразвитость феодализма и общества. Сильная государственная власть – и практически полное отсутствие всяких общественных объединений, умеющих отстаивать свои интересы сословий, так ведь и не сложилось, власть опиралась на многочисленное чиновничество, вороватое и безответственное, творившее полный произвол. Народ – как вы говорите, приспособленцы и трусы – просто уже давно не считал это государство своим, не хотел проливать кровь за продажных бюрократов.
– И получил турецкое ярмо на свою шею!
– Да, но многие неплохо устроились. Те, кому повезло спастись от эксцессов первых дней штурма, жили себе да поживали. Многие наверняка даже радовались – тот же епископ Геннадий, ведь он получил власть.
– Значит, чиновники, говорите…
– Да‑да, чрезмерная централизация вкупе с продажностью и безответственностью облеченных властью лиц. И – как результат – моральная апатия и безразличие населения. Даже ненависть к власть предержащим… и нежелание хоть что‑то сделать самим – власть приучила. Такие государства долго не живут, друг мой, достаточно малейшего толчка.
– Ничего себе – малейший толчок! Видели бы вы войска Мехмеда! Массы орущих башибузуков, сверкающие глаза янычар, пушки!
– Да, турецкая артиллерия долго была лучшей в Европе. Кстати, держалась на ренегатах – венграх, французах, итальянцах, греках… Султан хорошо платил.
– Предатели!
– А кого они предавали? Тех, кто их отверг?
– Они предали самое дорогое – свою веру!
– Веру? Гк‑хм… – закашлявшись, начальник лагеря достал из тумбочки початую бутылочку коньяка. – По пять капель? А то, думаю, не усну.
– Давайте, – согласно кивнул Алексей. – За Византию! Чтобы выжила!
– Ну, раз вы так хотите… За Византию!
Янтарная влага обожгла пищевод, по всему чувствовалось, что коньяк был хороший.
– Я в чашки налью, только вы до конца не допивайте – на три раза растянем, – Иван Аркадьевич разлил остатки коньяка и, понизив голос, предупредил: – Вы, молодой человек, когда будете поступать, не очень‑то болтайте о вере. У нас этого не любят.
– А если бы турки не были столь сильны? – кивнув, продолжал разговор Алексей. – Вот вы говорите, 1402 год… Тогда турки ослабли под ударами войск Тамерлана – и империя ромеев просуществовала еще полвека. Это ведь немало, правда? Советский Союз вон, тоже… ой!
– Что вы сказали про Советский Союз?
– Так… Оговорился. Так вот, насчет империи… Если бы турки вдруг резко ослабли?! Если б тот же инженер Урбан и ему подобные, вместо того чтобы лить пушки султану, работали бы на Византию? Если бы император обратил больше внимания на флот, удалив явного предателя Луку Нотара? К тому же итальянцы… Венеция, Генуя… особенно Генуя… Ведь они очень много чего имели с Константинополя. Что же не помогли?! Не отдарились хотя бы за свои доходы? Отряд Джустиниани – это ведь капля в море! Уж лучше помогли б материально, денежки у них водились. Глупцы, глупцы! Боже мой, какие глупцы! Думали, как вороны, нажиться на падали – а потеряли все! А уния? Если бы она оказалась действенной, если бы папа собрал крестоносное воинство…
– Но крестовый поход был! Правда, закончился он полным провалом при Варне.
– Да! Несчастный король Владислав… Последний рыцарь… Давайте помянем!
Иван Аркадьевич взглянул на разгоряченного собеседника с явным недоумением, но ничего не сказал, выпил.
– Славный коньяк! – неожиданно улыбнулся протокуратор. – Где только достаете такой?
– Все приятель ваш, Емельян, балует. Грешен – люблю коньячок, правда – в меру… – видно было, что начальник лагеря… ну не то чтобы захмелел, просто и его потянуло на монологи.
– Признаться, разное про Емельяна болтают, – продолжал он, несколько понизив голос. – Да я и сам вижу – жук ваш приятель, еще какой жук! Но зато – замечательный повар и весьма пробивной человек. Пользы от него куда больше, нежели вреда, уж, по крайней мере – для нашего лагеря. Емельян не первый год со мной ездит.
Алексей задумчиво повертел в руках чашку с остатками коньяка – то ли подождать, то ли сейчас выпить? Что тут – на полглотка.
– Пейте, пейте, – махнул рукою начальник. – Я еще налью – до конца. Уж разопьем бутылочку, под такой разговор – не грешно. Признаться, не так уж и часто мне попадаются столь сведущие собеседники… Что же касается Византии – сильное государство и слабая страна. Государственная власть просто‑напросто задавила общество, и оно, это общество, эту власть отвергло. Предпочло туркам.
– А если бы общество изменилось? То есть если бы изменилась власть? Ну, установила бы строгий контроль за чиновниками, чтоб не брали взятки, не воровали…
– Приставить к вороватому чиновнику контролера, значит, вместо одного вора сделать двух! – тут же перебил Иван Аркадьевич. – Не мною сказано! Империя ромеев оказалась слаба… и потому – погибла!
Протокуратор ничего не ответил, помолчал, потискал в руке опустевшую чашку. Потом задумчиво почесал бородку:
– Вот вы, Иван Аркадьевич, говорите – слаба. А вот взять хоть Первую мировую, хоть Вторую… Что, Швейцария или там Швеция сильнейшие в военном отношении государства? А ведь никто их не слопал!
– Ох, куда рванули! Швейцария! Ну во‑первых, они ни на что особо и не претендовали. А во‑вторых – всем были нужны. Финансы, руда, тайные переговоры и все такое прочее.
– Вот если б и Византии удалось бы стать такой вот Швейцарией. Чтобы всем была нужна.
– Пустить через Константинополь мировые финансовые потоки? Эка загнули! Да в то время про такие вещи… ну не то чтобы слыхом не слыхивали, но знали очень немногие. К примеру, Жак Керр.
– Жак Керр? – настороженно переспросил молодой человек. – А кто это?
– Да был такой финансист во Франции времен Карла Седьмого. Даже не финансист, а финансовый гений! Начинал с левантийской торговли, скопил капитал, финансировал и короля – который, кстати, поручил ему заведование всеми финансами королевства и частных лиц. На чем и погорел – нельзя иметь столь влиятельных должников!
– И что? И что дальше?
– Да ничего необычного. Обвинили в изготовлении фальшивых монет и в отравлении королевской любовницы Агнессы Сорель, да бросили в тюрьму, откуда он через некоторое время бежал ко двору папы римского Николая, поручившего беглецу командовать флотилией против турок. Там наш герой и умер, в пути, на острове Хиос.
– А время? В какое время?
– Середина пятнадцатого века, – Иван Аркадьевич пожал плечами. – Года – пятидесятый–пятьдесят пятый, примерно так, кажется. А что это вас вдруг так заинтересовало?
– Может, когда и за диссертацию сяду, – скромно потупился Алексей.
Начальник лагеря одобрительно качнул головой:
– Хорошее дело, молодой человек! Одобряю!
– Вы вот еще что скажите… Как думаете, можно ли изменить дух и настроение населения, всю политику государства, так, чтобы люди почувствовали, да даже и не почувствовали, а хорошо себе представляли, что, в случае прихода турок, они потеряют слишком многое: свободу, достаток, ну, я не знаю, что там еще?
– Политику государственной власти изменить, конечно, можно, – осторожно заметил Иван Аркадьевич. – А вот, что касается населения… Поколения три как минимум должно пройти после начала реформ и изменения жизни. В лучшую сторону, разумеется.
– Три поколения?! Это слишком много! А что если за три года?
Начальник не выдержал, расхохотался:
– Пятилетку за три дня?! Это, молодой человек, волюнтаризмом зовется, или – политикой «большого скачка». Обычно ни к чему хорошему не приводит.
– И все же! Три года – не такой уж и малый срок.
– Вам бы фантастические рассказы писать или повести! Нет, лучше романы – это выгодней.
И все же, и все же…
Они потом еще не раз встречались вот так вот, за чаем – говорили о Византии, о турках, да о многом. И так же много чего Алексей из этих бесед вынес. Много чего полезного. А в этот вот раз – разбил чашку: крутил, крутил в руках… покуда не уронил на пол. Вздрогнув, сконфузился, полез подбирать осколки.
– Смотрите, осторожнее, не порежьтесь! Эх, надо было в жестяные кружки наливать, как в туристическом походе!

В туристическом походе…
В туристическом походе…
В походе…

– А что, если нам, Иван Аркадьевич, туристский слет провести?! Ну, помните, вы просили придумать какое‑нибудь мероприятие, идеологически выдержанное.
– Слет?
– Ну да! Обозвать правильно, скажем – «Нет бойкоту Олимпиады‑80», соревнования по ориентированию провести, песен попеть у костра… опять же – идеологически выдержанных. Ветеранов пригласить, из этого… из райкома кого‑нибудь. А?
– А ведь хорошее дело! – немного подумав, начальник лагеря кивнул и заходил по комнате, обрадованно потирая руки. – Нет, ну в самом деле хорошее! Ребятам понравится – точно, да и райкомовским – Емельян уж что‑нибудь для них устроит, ушицу там, с коньячком… Ох, умный вы человек, Алексей Сергеевич! Я б ни за что не догадался – так вот удачненько все совместить.
– Скромничаете, Иван Аркадьевич, скромничаете! Кстати, я и место хорошее для похода знаю, полянку одну у Черного болота.
– У Черного болота? – начальник поправил очки. – А не далековато будет?
– Так это и хорошо, что далековато – местные выпивохи не припрутся.
– И то верно…
– Местечко хорошее, не сомневайтесь! Правда вот, сыровато… Там бы траншейку от болота копнуть – трактору ЮМЗ минут на пять работы… ну на пятнадцать. Иван Аркадьевич, попросите у председателя трактор?

Колесный трактор ЮМЗ с навесным ковшом, чистенький, с синими крыльями и желтой кабиной, блестя только что вымытыми стеклами, быстро катил по грунтовке в сторону Черного болота. Довольно рычал двигатель, и столь же довольно улыбался Алексей, сидевший в кабине на поролоне. А вот крутивший руль тракторист – Юрик Беспалый – почему‑то был не очень доволен. Быть может, не хотелось трястись в такую даль, или поссорился со своей библиотекаршей – всякое ведь бывает.
Тракторист всю дорогу молчал, да и двигатель грохотал – не до разговоров, если только орать друг другу в ухо. От нечего делать протокуратор любовался открывавшимся с высоты кабины видом: зелеными перелесками, буковой рощицей, розовыми клеверными лугами с пасущимися на них коровушками, живописным, уходящим в овраг молодым ельником, желтыми от разросшихся лютиков полянами, соснами, уходившими в светло‑синее летнее небо с медленно плывущими облаками, подсвеченными золотистым солнышком.
На душе было весело, приятно – еще бы! Столько всего узнал, столько всего сделал – ведь еще совсем чуть‑чуть осталось, чуть‑чуть…
Сбавив ход у какой‑то повертки, трактор вдруг лихо завернул в лес и затрясся на кочках неприметной дорожки, кое‑где вымощенной гатью.
Странно… Вообще‑то, позже нужно бы завернуть, за мостиком… А дорожка, между прочим, знакомая…
– Мы что, через Курскую дугу поедем? – наклонившись к трактористу, что есть мочи закричал Алексей.
– А? Что? Да! Тут ближе!
Ничего себе ближе! Прямо шесть, кругом – четыре, что ли? Это Юрик мог бы кому другому заливать. Зачем тогда свернули? «Курская дуга» не без оснований считалась местом опасным – так колхозные остряки‑трактористы называли промеж собой кру‑утенький такой поворотик с холма да по суглинку, да с глубоким оврагом внизу. В овраг этот много всякой колхозной техники попадалось, особенно когда дождь. Да и так‑то неопытному трактористу опрокинуться в этом месте – раз плюнуть, даже если трезвый, что уж говорить о пьяном! Нехорошую дорожку выбрал комсорг Юрик Беспалый, опасную, длинную – почему? Просто хотел попугать непрошеного пассажира? Или зачем‑то еще?
Ну точно! Сразу к «Курской дуге» не поехали, свернули еще разок – к заброшенной ферме! То есть это она во времена Лешкиной молодости – в начале двадцать первого века – была заброшенной, а сейчас – только что выстроенной, новой! Ладненькая такая была фермочка: сияющий белый кирпич, шиферная крыша, кумачовый лозунг «Бригада коммунистического труда фермы № 2 борется за повышение надоев!» и – чуть ниже – «Даешь переходящий вымпел!».
И чего, спрашивается, сюда завернули? Ведь не по пути же!
Остановившись недалеко от фермы, тракторист заглушил двигатель и, выбравшись из кабины, обернулся:
– Можете пока погулять минут двадцать, смороды, вон, поесть – я тут взносы пособираю.
Погулять так погулять. Пожав плечами, Алексей спрыгнул на траву и осмотрелся. Рядом, у перелеска, и в самом деле густо разрослись кусты черной смородины, правда, вот ягоды еще были не очень‑то спелыми, кислыми.
Сплюнув, протокуратор обернулся к ферме.
– Эй, девчонки! – не заходя внутрь, крикнул мелькнувшим в окне дояркам Юрик. – Ряпушкина мне позовите, скотника.
– Знаем, что скотник! А зачем он тебе? Опять прорабатывать будешь?
– Да, видно, придется.
Комсорг Юрик Беспалый засмеялся и, усевшись на скамеечку у самого входа, принялся ждать. Ждал недолго – не прошло и пары минут, как рядом с ним уселся… давешний несостоявшийся насильник Сашок! Ну да, он – собственной персоной! Круглая толстощекая морда, ручищи‑грабли, наглый расхристанный вид.
Интересно… Алексей на всякий случай укрылся в кустах и навострил уши. О чем говорили, увы, было не очень‑то слышно, лишь иногда порывы налетавшего ветра приносили обрывки фраз: «Ермолаич», «волчий», «сказал», «графиня»… Ну, последнее слово, скорее всего, послышалось, а вот «Ермолаич» – вполне понятно. Колхозный парторг, на место которого метил ушлый Юрик! Волчий… На охоту, что ли собрались? Так Ермолаич рыбак, не охотник, да и не пойдет он с Юриком. Ладно, их терки…
Переговорив со скотником, Юрик Беспалый быстро зашагал к трактору и, позвав увлеченно лакомившегося полузрелой смородиной пассажира, запустил двигатель. Поехали, на этот раз куда как быстрее, так же быстро миновали и «Курскую дугу», по всему видно, трактористом Юрик и впрямь был неплохим.
Вот и Черное болото показалось наконец за реденьким ельником. Трактор смело заехал на гать и остановился.
– Ну? – Беспалый повернул голову. – Где копать‑то?
– А вылезем. Покажу…
Определив направление, Алексей отошел и оперся спиной об осину, росшую ввиду старого пня… того самого.
– Во‑он, от него и копай!
– Понятно!
Тракторист забрался в кабину, мотор снова зарычал, кресло повернулось, и Юрик умело заработал рычагами, управляясь с навесным экскаваторным ковшиком. Любо‑дорого было глядеть! Вот что называется – техника, это не руками шерудить! Копнул раз, копнул два – и образовалась глубокая яма, быстро заполнявшаяся коричневой болотной водицей.
Чуть тронув ЮМЗ с места, Юрик копнул еще, выводя воду к неглубокому овражку с бегущим по каменистому дну ручейком, быстро превратившимся в бурную бурую реку.
Алексей улыбался – душа радовалась!
– Ну? Все, что ли? – закончив, Беспалый выпрыгнул из кабины и подошел к протокуратору.
– Да, пожалуй, – кивнув, согласился тот. – Спасибо вам огромное!
– Не за что! Не ради вас стараюсь – наряд. Здесь вот распишитесь… Ага. Отлично. Ну, так что, едем?
– А вы поезжайте один. – Алексей светски развел руками. – Я тут еще похожу, посмотрю, прикину… Знаете что? Лопаты у вас нет, случайно?
– Лопаты? Найдем. Только небольшая.
Тракторист вытащил из кабины лопату с укороченной ручкой и протянул протокуратору:
– Вернуть только не забудьте!
– Конечно, конечно! Лично на машинный двор занесу. Вы до скольки там?
– Не буду, так сторожу отдадите. Ну, бывайте.
Проводив взглядом отъезжавший трактор, Алексей подошел к только что осушенной трясине, уже начинавшей снова заполняться болотной жижей. Этак вот прождешь до вечера – и снова будто бы и не копали! Тракторист Беспалый, конечно, хороший, но вот мелиоратор – никакой. Впрочем, ему показали, где копать – он и копал, не особенно‑то и задумываясь. Траншею выкопал, наряд закрыл – что еще надо‑то?
Звук тракторного двигателя оборвался, затих. Алексей посмотрел на солнце и, скинув рубаху, приступил наконец к давно задуманному делу.
Летели кругом чавкающая взвесь и песок, протокуратор вгрызался в болотную грязь с ожесточением и надеждою археолога, раскапывающего, если и не гробницу Тутанхамона и не Трою, так, по крайней мере, Саттон‑Ху или Гнездовские сопки.
Алексей взмок уже, а так ни до чего и не дорылся, да ведь и не знал точно – где копать, рыл вокруг пня. Рыл, рыл, рыл… Просто землекоп, экскаватор!
И сам не понял, когда под лопатой что‑то приглушенно звякнуло. Остановился… Копнул еще раз… Слепя глаза, засверкал в солнечных жарких лучах золотой браслет! Алексей наклонился – а вот, вот… грязная тряпица – куртка!
Бросить лопату, вытащить… Нет, так порвется. Еще прокопать… так…
Вытащив наконец куртку, охотник за сокровищами высыпал содержимое карманов в траву около пня. Сам присел рядом, устало прикрыв глаза… Ну, вот оно, золото, драгоценные камни, жемчуг. Как они переливаются, как завораживающе играют на свету – невозможно оторваться…
Нашел! Нашел все‑таки! Отыскал.
Теперь за малым дело – обменять на рубли. Ну, с этим сладим – Емельян поможет, дружок…
– Ох, ничего ж себе, мама моя родная! – ахнули за спиной, рядом.
Вздрогнув, Алексей обернулся…
Беспалый! Тракторист! Так вот он, оказывается… Подсматривал, гад!
– Ну, клад государству сдавать будем? Так сказать – было ваше, стало наше, – алчно прищурился Юрик. – Или другую пословицу вспомним…

Глава 12
Июль 1980 г.
Черное болото – деревня Касимовка

Я глаз не мог закрыть,
Я думал – что же будет,
Если станут пить
Чуть больше наши люди…
Андрей Макаревич.
Блюз о безусловном вреде пьянства

…– Бог делиться велел!
Беспалый смотрел настороженно, внимательно, готовый в любую минуту отпрянуть. Увидев, как Алексей потянулся к лопате, опасливо попятился:
– Но, но! Нас с тобой видели… Не глупи, парень! Тут на всех хватит.
– На всех? – протокуратор зло усмехнулся.
И кого было сейчас во всем винить? Себя, только себя. Ишь, расслабился, осторожность отбросил – тут и на тебе… Делиться… А ведь придется, наверное! Не убивать же, в конце‑то концов. Хватило бы только денег, Федотиха сказала – сто тысяч рублей нужно. Сумма солидная, не хухры‑мухры! Что ж, посчитаем…
– Посчитаем, – отбросив в сторону лопату, приглашающе кивнул Алексей.
– Посчитаем, – согласился Беспалый. – Высыпай все в кучу, да не забывай – нас с тобой вместе видели. И наряд был. Не вернусь к ужину – на кого подумают? А ты далеко не убежишь, мест не знаешь… да и – оно тебе надо, бегать? К тому ж, вижу, ты парень не глупый, не жадный… Понимаешь, к чему я?
– Понимаю, как не понять? Я‑то не жадный, а вот вы, товарищ комсомолец…
– Ладно, не будем пререкаться – к делу!
Сочли быстро. Сам Алексей в переводе сокровищ в современные цены не разбирался, но, по прикидкам навязчивого сотоварища, выходило где‑то около двухсот тысяч, даже больше – почти что четверть миллиона рублей. Как заключил Беспалый – «на два десятка „Волг“»! Ну, если так…
– До деревни подкинешь?
– Спрашиваешь… Слушай, ты там, в болотине, все проверил? Не дай бог, найдут монетину или перстень…
– Да пусть их, находят, – отмахнулся протокуратор. – Вот еще, пачкаться. Кстати, не запались при обмене!
– Сам не запались! А я сейчас менять и не собираюсь, выжду.
– Хитер.
– Умен – так уж лучше.
Трактор, как и предполагал Алексей, оказался не так уж и далеко от болота, у выезда на грунтовку, аккуратненько так стоял в кусточках – с дороги не увидишь.
– И как это только ты за мной следить вздумал? – покосился на Беспалого протокуратор.
Тракторист расхохотался:
– Так у старого пня на Черном болоте всю жизнь что‑нибудь находили: то золотые монеты, то жемчуг, вот я и подумал… А уж, когда ты лопату попросил – так и наверняка смекнул!
– Смекалистый ты, однако.
– Да уж не дурак. Ну что, поехали?

И сейчас, в кабине, и потом, на досуге, Алексей размышлял о произошедшем. Думал и пришел к выводу, что поступил правильно. Это только подростки – жестоки, потому что еще не знают ни жизни, ни потерь, ни боли. В более же зрелом возрасте обычно приходит понимание – если можно обойтись без эксцессов, если есть к этому хотя бы самая маленькая возможность – надо обходиться. Вот, как сейчас… Ну допустим – умозрительно представим только – убил бы сейчас протокуратор Юрика Беспалого. Завалил бы лопатой – рука б не дрогнула, и что? Ну избавился бы от трупа, загнал бы куда подальше трактор, чтоб подольше искали, а дальше? Как ни крути, а ушлый комсорг был кругом прав – все, кому надо, включая председателя колхоза, знали – с кем и куда отправился тракторист. На кого падет подозрение – догадаться несложно. Даже если и допустить, что некоторое время можно будет поводить того же председателя за нос. Соврав что‑нибудь более или менее убедительное насчет, скажем, незапланированной помощи Юрика каким‑нибудь шабашникам или еще что‑нибудь… Но это ведь ненадолго! Рано или поздно все вылезет наружу – и скорее рано, чем поздно! А обменять драгоценности на рубли – для этого нужно время, по‑любому нужно, даже при всех возможностях старого дружка Емельяна. Как раз его‑то Алексей и решил попросить помочь, что давно уже и задумал.
Вернувшись в школу, помылся, причесался да завалил на кухню:
– Эй, есть тут кто?
– Ой, дядь Леша! – оторвавшись от котлов, хохотнули девчонки – Олька с Ленкой, – хорошие девчонки, правда, на вкус протокутатора, какие‑то… Впрочем, с лица воду не пить, а девки были веселые и на все согласные, как‑то Алексей уже с Олькой… а потом и с Ленкой… ну, в общем, не суть.
– Тебе кто нужен‑то, дядя Леша?
– Ты, краса моя! И немедленно! Ларысу Ивановну хачу, ммх! – Алексей дурашливо расставил руки и зарычал, краем глаза замечая, что белый Ленкин халатик расстегнут куда как ниже, чем полагается расстегивать скромной девушке‑практикантке, так, прямо скажем, расстегнут, что… Нет, не до того сейчас было! Не до девок, увы.
– Емельян где?
– Только что тут был. Наверное, сейчас к себе поднялся. Ой, дядя Леша! Говоришь, я тебе нужна, а сам про Емельяна спрашиваешь!
– Дела, племяшки, бизнес!
Подмигнув девушкам, протокуратор быстро спустился на первый этаж и постучал в дверь комнаты приятеля.
– Ты, друже Алексий?
– Я. Поговорить бы.
– Как раз кстати! Заходь.
К удивлению Алексея, приятель его оказался сейчас не один, а в компании одного из вчерашних хануриков, того, что в кепочке, как бишь его? Паша, кажется… Кстати, при попытке изнасилования комсорга Машки Сорокиной его что‑то не было. Так сказать, не участвовал, не привлекался.
– Это Паша, Алексий… До тебя пришел.
– До меня? – присев на диван, удивился протокуратор. – Это еще зачем же?
– Да парни мои вчера начудили, уроды, – приветственно улыбнувшись, поведал гость. – Девку одну помацали малость. Мне клянутся, что насильничать не хотели, так просто, побаловаться… Ты, Алекс, их там немножко побил… да они зла не держат. И вообще – побаиваются последствий. Девка‑то чего, хочет что‑нибудь?
– Оторвать им всем кое‑что хочет. – Алексей глухо хохотнул. – Ну а если серьезно – так вроде бы успокоилась. Вы ей на глаза только не попадайтесь до конца смены.
– Заметано! – гопник явно обрадовался, и Емельян хлопнул его по плечу.
– Я ж тебе говорил – с Алексием договориться можно! Ну, что сидишь? Беги за жбаном!
– Так это… Жбан у меня с собой, вот, – потянувшись к привалившемуся к ножке дивана пакету с изображением популярного артиста и певца Михаила Боярского, Паша извлек на свет божий бутылку дорогого пятизвездочного коньяка и торжественно поставил его на стол, точнее – на парту.
– Черт, мне сегодня еще с Аркадьичем гутарить, – задумчиво протянул повар. – Давайте‑ка ближе к вечеру, что ли…
Гопник неожиданно расхохотался:
– Да вы пейте, когда хотите! Мое дело – принести.
– Так ты чего, уходишь, что ли?
– Дела, дядя Емельян, дела… Ну, о Волчьем я тебе предупредил. Пока! Наше вам с кисточкой.
Шутливо раскланявшись, гость удалился, насвистывая какой‑то модный, давно навязший у всех на губах мотивчик, то ли «Танец на барабане», то ли «Распутин».
– Видал кореша? – ухмыльнулся Емеля. – Мириться пришел, ититна мать! Это вместо того, чтоб следить за своими чертями. Эх, говорил я ему!
А протокуратор его не слушал сейчас, думал. Чем‑то зацепил его только что ушедший гопник, взглядом или жестом… нет! Словом! Точно – словом… только вот, блин, каким?
– Слышь, друже Емельян, что этот парень за фразу произнес, когда прощался?
– Какой парень? А, Паша… Да так, о делах наших скорбных калякал. Опера тут на днях видели, крутился у одной дачки… Да тебе с того ништо!
И тут Алексей вспомнил наконец слово – волчий! Ну точно, волчий! Тут же и переспросил:
– А при чем тут волки?
– Волки? Какие еще волки? Их тут и нет‑то поблизости, кроме как, разве что, в мультике «Ну, погоди!». – Повар рассмеялся, но вдруг замолк. – А! Наверное, не «волки», а «волчий»?
– Ну да, я и говорю, волчий.
– Так это фамилия такая. Опера так зовут – Волчий Олег Николаевич, капитан, старший инспектор ОБХСС! Форму редко носит – думает, мы его тут без формы не узнаем, ага, как же! Ох, не зря он тут крутится, чувствую – по мою душу! То есть не конкретно по мою, а так… Ты что так смотришь, друже? Чувствую, сказать что‑то хочешь. Говори!
– Я вот эту фамилию, Волчий, только что от одного паренька слышал. Даже – от двух.
– Ну‑ка, ну‑ка, ну‑ка, – бывший палач яростно подался вперед. – Расскажи‑ка подробненько, друже!
– Да там и рассказывать‑то нечего, – махнув рукой, протокуратор кратко поведал товарищу содержание услышанного на ферме разговора, вернее – обрывки слов.
– Волчий… Графиня… – тихо повторил Емельян. – Так‑так‑та‑ак… Все сходится – правильно Паша предупреждал: Волчий вокруг графининой дачки шляется, вынюхивает что‑то.
– Что за графиня такая?
– Извини, друже, но об том тебе знать покуда не надобно. Всему свое время. Одно могу сказать – Аграфена… Графиня то есть – правая рука того самого большого человека, боярина, моего покровителя! Главный бухгалтер! Так ты говоришь, Беспалый с Сашком‑скотником о нем беседовали? Так‑та‑а‑ак…
Узрев сокровища, Емельян на некоторое время лишился дара речи, впрочем, быстро с собой справился и обещал помочь с реализацией, предупредив, что, наверное, слишком уж быстро не получится.
– Ну, как получится, так и получится, – улыбнулся протокуратор, скрывая удивление.
Вот она, оказывается, Аграфена‑то! Графиня! Главный бухгалтер. Аграфена Федотовна Иванькова – Федотиха! Она, она, кому ж еще‑то? Кстати, теперь понятно, почему старший инспектор ОБХСС Волчий в Касимовке кружит – под бухгалтершу роет. А потом – дело уголовное, арест и десять лет с конфискацией. Или – удастся откупиться, дело замять – от Алексея сейчас все зависит, от Алексея. Помогать аферистке нужно, тут никакого выбора нету – она, и только она, может отправить протокуратора в то самое время… до того, как…

Уже буквально к вечеру Иван Аркадьевич поинтересовался подготовкой к слету.
– Делаем! – браво отрапортовал завхоз. – Поляна присмотрена, трясина – осушена, не утонут. Хоть сейчас можно соревнования проводить – за физруком дело!
– Найдем физрука, – начальник лагеря довольно кивнул и пригладил седеющие виски. – Есть у меня один молодой человек на примете. Студент, но турист бывалый!
«Бывалый турист», появившийся в лагере буквально на следующий день, оказался болезненным с виду юношей в болгарских джинсах «Рила», кроссовках и застиранной стройотрядовской куртке с многочисленными шевронами и значками. «Селигер», «Хибины‑78», какое‑то «Железо‑76» – чего там только не было!
А еще при студенте имелся переносной мономагнитофон «Весна‑225» и гитара с приклеенным портретом Владимира Высоцкого.
– Наш человек! – поглядев на гитару, одобрительно хмыкнул повар. – Тебя как звать‑то?
– Виктор.
– Заглядывай, Витя, вечерком к нам – посидим, выпьем.
Застенчиво улыбнувшись, юноша покачал головой:
– Я вообще‑то не пью.
– Ха! Турист – и трезвенник? Не смеши мои шнурки!
Испросив разрешения, Иван Аркадьевич разместил студента в комнате Алексея – «не надолго, Алексей Сергеевич, буквально на несколько дней, ну в крайнем случае на неделю». Протокуратор и сам понимал, что студент ненадолго, вообще‑то, обязанности физкультурника в лагере исполнял заместитель начальника по воспитательной работе Ручников, однако Иван Аркадьевич вовсе не собирался полностью доверять ему проведение слета, справедливо опасаясь сведения оного к очередной пропагандистско‑агитационной массовке, тому же комсомольскому собранию, только в лесу, на природе. А начальнику КМЛ почему‑то хотелось романтики. Может быть, потому, что задолбали уже все официально рекомендованные мероприятия?
– Да пусть живет, мне‑то что? – махнул рукой Алексей. – Завтра выберу время, покажу ему поляну.
Назавтра и пошли. Пешком – денек выдался погожий, солнечный, грех было не прогуляться. Надо сказать, Виктор отнесся к возложенным на него обязанностям весьма серьезно – что‑то замерял метровкой, считал шаги, бегал, отмечал деревья.
– Здесь вот натянем канат, тут – параллельки, а тут – сетку. Тут вот костер будет, а там…
– А там – дискотека, Витя, – лежа на травке, усмехнулся протокуратор. – Иначе нынешних подростков пряниками на турслет не выманишь.
– Какая же дискотека без электричества? – усомнился студент. – Под гитару, что ли?
– Зачем под гитару? Председатель дизель‑генератор обещал – электричество будет.
– Плохо. – Виктор неожиданно вздохнул. – Я думал, посидим с ребятами, попоем песен…
– Высоцкого, что ли?
– А почему бы нет? – выкрикнув, студент тут же осекся. – С другой стороны, если не разрешат Высоцкого, то и революционных песен много есть хороших. С гитарой‑то они куда лучше, чем с хором… Остался дом за дымкою степно‑о‑о‑ю, нескоро я к нему вернусь обратно…
Алексей хотел было пошутить, съерничать, да внезапно почувствовал вставший в горле комок – про него была песня! Именно про него.
Он даже подпел Виктору, хотя и не знал слов:

Ты только будь, пожалуйста, со мною,
Товарищ правда,
Товарищ правда,
Товарищ правда…

Вернувшись обратно, протокуратор в запарке пробегал почти весь день, до самого вечера: совместно с Емельяном ездил на колхозный склад за пилой, затем на ферму – за молоком, потом в сельсовет – это уже вместе с Аркадьичем, для многолюдства и представительности – упрашивать местную власть разрешить проведение слета на Черном болоте. Председатель сельсовета оказался в отпуске, договаривались с замом – молодым черноусым парнем в модном кожаном пиджаке – это в жару‑то! – и большим комсомольским значком с надписью «Ударник‑1973» на лацкане.
– На Черном болоте хоть шабаш проводите заодно с черной мессой! – при первой же фразе Аркадьича пошутил зампредседателя. Опасно пошутил, между прочим, за такие шуточки можно было и выговор по комсомольской линии схлопотать – запросто!
В неприкрытом до конца ящике стола Алексей углядел листы тонкой бумаги, отпечатанные на машинке торопливым полуслепым шрифтом.
– Самиздат! – незаметно кивнув на листы, поясняюще шепнул Емельян. – Сейчас у многих – модно.
Ну ясно, откуда мелкий сельский начальник нахватался всяких муторных слов – «шабаш», «черная месса» – надо же! Лучше б Солженицына читал, право…
– Нам бы еще дизель‑генератор…
– Это в колхозе просите! Давайте ходатайство – подпишу.

Вот так вот и проканителились почти полный день, хорошо, хоть что‑то сделали. Алексей вернулся в лагерь без задних ног и, с тоской посмотрев на Виктора, уже успевшего организовать вернувшихся с колхозных полей ребят на волейбол. Ух, как радостно они орали! Как свечкой взмывал над натянутой сеткою мяч!
– Гаси, гаси, Коля! Давай!
Свисток – потеря подачи.
Не раздеваясь, протокуратор плюхнулся на койку и, немного полежав с закрытыми глазами, подумал вдруг, что хорошо бы пивка. Конечно, на местный магазин была слабая надежда, но если учесть пробивные способности Емельяна, то…
Распахнув веки, Алексей задумчиво посмотрел в потолок, потом поднялся на ноги, и тут вдруг взгляд его уперся в целую стопку книг, брошюр и журналов, лежащих на одной из парт. Между прочим, раньше – утром еще – ничего подобного не было. Протокуратор подошел ближе…
«Преподавание физкультуры в школе», «Физкультура и спорт», «В помощь начинающему лыжнику»… Ага… Понятно, откуда дровишки.
Расслабленно положив взятый журнал обратно, Алексей краем глаза заметил на нем сиреневый библиотечный штамп – «Касимовская сельская библиотека»… Сельская… Странно – а почему не школьная? Вот такого вот добра, как все эти журналы, как раз в школе и поискать, и совсем незачем ради этого тащиться в клуб, где располагалась сельская библиотека. Ну разве если только от нечего делать или, скажем, завести шашни с библиотекаршей… Ага! Было бы с кем заводить – с Эсмеральдой, что ли? Конечно, на вкус и цвет товарищей нет, но… да и Беспалый к Эсмеральде таскается. Беспалый…
– Витя, ты в клуб, что ли, ходил? – дождавшись прихода студента, Алексей кивнул на журналы.
– Нет… Ах это, – физкультурник стащил с себя мокрую от пота футболку. – Ты представляешь, сами принесли. Ну тут и сервис!
– Как это сами? – удивился протокуратор.
– Да так! Вдвоем заявились – библиотекарша местная и с нею колхозный комсорг – так они представились. Нам, говорят, про вас Иван Аркадьевич сказал, вот мы и решили… решили помочь, так сказать, с самообразованием, тем более – и план по читателям выполнить тоже не помешает. Ну я так и понял, что они из‑за плана. В общем, записали меня к себе в библиотеку и про тебя выспрашивали – видать, тоже хотят записать, не знаю, почему раньше…
– И что выспрашивали?
– Да так, ерунду всякую… Много ль у тебя работы, да часто ли в комнате бываешь – есть ли время читать? В основном библиотекарша расспрашивала, второй, комсорг, все по кабинету шастал, наглядную агитацию рассматривал, потом шкафы, парты – не рассохлись ли? Говорил, колхоз шефскую помощь оказать собирается… не лагерю, естественно – школе… Ох, и жарища же сегодня! Пойду‑ка в душ.
– Давай. Дорогу показать?
– Спасибо, разберусь как‑нибудь!
Едва студент вышел, как Алексей бросился к шкафам и тумбочкам. Ну да… сразу‑то не заметил, да и не смотрел, а вот сейчас видно – тут зубная паста не так лежит, тут вот мыльница сдвинута, в общем, перерыто все. Даже обидно – что, Беспалый его совсем за дурака держит? Кто же будет хранить сокровища там, где живет? Тем более, в помещении с таким хлипким замочком? А с другой стороны – ай да Юрик, ай да комсомольский лидер! Видать, мало показалось чужого‑то добра! Ай, глаза завидущие, руки загребущие… А ведь он на одном этом обыске не остановится, нет, золото и драгоценные камни – страшная сила, у многих крышу сносила, не только у Юрика.
Как бы не помешал этот прыткий парнишка главному делу! А ведь может, может помешать, гнида. Эх, все‑таки надо было его там, на болоте, и закопать! Вот так всегда – сделаешь людям добро, а потом каешься.
Ишь, как ловко все рассчитали, библиотекари хреновы. Интересно, Эсмеральда насчет сокровища в курсе, или Юрик ее использует втемную?

На следующий день Алексей прикупил в местном универмаге фибровый чемодан старинного образца, с блестящими металлическими уголками. Смутно припоминалось, что именно о таком чемодане рассказывала Федотиха, впрочем, никаких других в магазине и не было.
Помахивая чемоданом, направился мимо клуба к себе. Вдруг показалось, что кто‑то внимательно смотрит ему вслед из окна. Кажется, здесь располагалась библиотека…
А потом принялся ждать, в конце концов, больше от него ничего не зависело – оставалось лишь надеяться на Емельяна. Дни тянулись медленно, нудно, ничего интересного не происходило, обрыдло все, и хотелось только одного – подогнать, ускорить течение времени, вопреки пословице: поспешишь – людей насмешишь.
Протокуратор частенько уходил на реку, прихватывал с собой удочку или брал у кого‑нибудь из местных лодку. Никакого улова чаще всего не было, да и не в рыбе было дело, не за тем приходил Алексей. Сидя на берегу или в лодке, он подолгу смотрел на воду или в небо, на медленно плывущие облака, смотрел и думал. О сгинувшей в смертном пламени турецкого штурма семье, о Константинополе, о своем месте в мире… Ну, для себя он давно уже все решил – здесь, в этом мире, остался свой Лешка Смирнов, кстати, еще не рожденный. Империя ромеев, точнее – ее жалкий осколок в лице Константинополя – давно стал родиной Алексея, именно там он обрел свое счастье, свою любовь и все прочее, так необходимое любому – родной дом, дело, которое интересно, друзей. Ну и конечно же положение в обществе, уважение и то, что называют иногда респектабельностью, если можно употребить здесь такое слово. И всего – всего! – протокуратор добился сам. Пусть империя далеко не идеальна, и это еще мягко сказано, да и не бывает совсем идеальных государств, пусть – это его родина, его дом, за который нужно бороться, бороться до конца.
С другой стороны, конечно, и там, в Константинополе‑Царьграде, Алексей редко, но ловил иногда себя на мысли – особенно когда нечего было делать, – что вот хорошо было бы врубить на полную громкость стереосистему, послушать «Арию» или «Король и Шут», посмотреть какой‑нибудь фильм, «Матрицу» или «Терминатора», прокатиться… пусть даже не на автомобиле, с ветерком – на тракторе, снова ощутить, почувствовать, как слушается руля тяжелая и мощная машина. Эх! Что и говорить – всего этого Алексей оказался лишен… И это был его осознанный выбор! Конечно, очутившись в 1980‑м, молодой человек не единожды уже ловил себя на мысли, что ему здесь вполне по нраву, что, если бы можно было перетащить сюда… то есть если бы Ксанфия согласилась… если согласится, то, наверное, можно было бы…
А друзья? А город, империя?
Господи, хоть разорвись на две части! Так он уже и так разорван. Один – там, другой – здесь… Да и семьи – нет, погибла, и нужно возродить ее снова, а потом попытаться спасти империю – вот, ради чего он живет! Империя… Родина! Аркадьич говорит, что ничего нельзя сделать. Нужно, по крайней мере, три поколения, а лучше – три века, а не три года. Алексей и сам все это прекрасно понимал – за три года нельзя изменить ни власть, ни – уж тем более – общество. И значит, тогда что же – уныло признать, что Константинополь обречен? И ждать, когда полезут на стены янычары, когда дым от турецких бомбард затянет высокое ромейское небо… когда – один за другим, прямо на глазах – будут погибать друзья, когда истошно закричит Ксанфия и покатится по мостовой отрубленная голова сына? Нет! Нет! Никогда!
Действовать, не ждать, не оглядываться, не думать о том, что нельзя ничего изменить, ведь будущее делается сегодня, здесь и сейчас! И никогда и нигде ничего не предопределено навечно!
Рассудив так – а как же, черт возьми, иначе‑то? – Алексей повеселел, и, схватившись за весла, погнал лодку к мосткам.
В светлых водах реки отражалось, слепило глаза яркое летнее солнышко, плескалась, поднимая брызги и крик, ребятня, из старого, лежащего на мостках кассетника звучал очередной хит группы «АББА», жутко популярной на изломе 70‑х – 80‑х.
Вылезая из лодки, молодой человек усмехнулся – а ведь это время стало родным для бывшего палача Емельяна! Да‑да, поистине родным – как здорово он здесь прижился, стал своим! Уму непостижимо! Человек пятнадцатого века наловчился подделывать джинсы, спекулировать модными дисками, вообще всему тому, что называется здесь словом «крутиться» или «уметь жить». Ну да, ему помогли, оказали – и оказывают – покровительство, но все‑таки… Вот оказался бы в здешних условиях, скажем, епископ Геннадий или кто‑нибудь из высших имперских сановников… приспособился бы? Сумел бы акклиматизироваться, привыкнуть ко всему всего‑то за пять лет, да мало того что привыкнуть, а и добиться вполне определенного жизненного успеха: белая сверкающая «Лада», модные шмотки, диски – для 1980 года это все равно что олигарх. Интересно, как это Емельян так быстро привык? Поди, уже и не вспоминает свое полудикое прошлое – палач, брр! Хотя нет, вспоминает иногда, особенно когда выпьет – этак пренебрежительно‑ностальгически, вот, мол, и бывали же времена, когда ни машин, ни магнитофонов. Как тогда жили? Бог весть. И уж конечно же вернуться назад Емельян вовсе не желает! Ни за какие коврижки! Наоборот, планирует жениться, даже в институт поступить заочно… И нисколько не комплексует по поводу того, что вот раньше он жил так, а теперь – этак, что раньше все вокруг было иное, а нынче другое, по сравнению с прошлым, небывалое, сказочное… Вот именно – сказочное. Похоже, бывший палач и воспринимает себя попавшим в сказку. Да‑да, так он этот мир и зовет – «тридевятое царство»! И все предметы в нем – телевизоры, магнитофоны, та же «Лада» – волшебные. Да‑да – истинное волшебство! Что отнюдь не мешает этим волшебством активно пользоваться в собственных корыстных – именно что корыстных – целях. А что такого? Здесь очень многие так живут – говорят красивые слова, а на деле… Вон, взять хоть того же Беспалого. Комсорг, а алчен, словно какой‑нибудь московский дьяк! Емельян хоть слов красивых не говорит… впрочем, нет, ввернуть при случае может, навострился за пять лет, всякие там «Планы партии – планы народа» или «Слава КПСС». Емельян умен этаким житейским умом, иначе б, наверное, не выжил у себя в прошлом, что же касается каких‑нибудь философских обобщений, размышлений о глубинном смысле существования – этого нет, не было. Потому и прижился. Здесь большинство именно так и мыслило – джинсы, тачка, гарнитур. Все примитивно‑просто, понятно даже средневековому человеку. Вполне!
Привязав лодку, Алексей направился к лагерю, встретив по пути белую «двойку» Емельяна. Завидев приятеля, повар резко затормозил, остановился и, высунувшись из окна, радостно подмигнул:
– Ну все! Сладил я твое дело, друже! Садись.

Сокровища, точнее, та их доля, что осталась у протокуратора после раздела, потянули на сто двадцать тысяч, причем Емельян утверждал, что можно было бы выручить и больше, но – время, время…
– Ты ж сам сказал, что тебе побыстрее надо!
– Не переживай, тут вполне хватит.
Тщательно пересчитав деньги, Алексей наполнил чемодан купюрами, часть оставил себе – так, на всякий случай, вдруг да понадобятся, – оставшиеся же отнес повару за труды.
– За труды?! – изумился тот. – Почти «Волгу»! Да ты что, друже, думаешь, я для‑ради денег, что ли, старался?! Да я ж…
– Бери, Емельян. Поверь, мне‑то они без надобности.
– Без надобности? – Повар вдруг замолк, а потом, помолчав пару минут, порывисто обнял протокуратора за плечи и внимательно заглянул в глаза. – Без надобности, говоришь… Никак, валить собрался?
– Собрался, – не стал отрицать Алексей. – Дела у меня там, друже… семья…
– Ну если семья – тогда понятно… – протянул бывший палач. – Вон оно как получается. А я‑то думал, мы с тобой тут… Эх! Может, передумаешь еще, останешься?
– Нет, друг. – Протокуратор улыбнулся и, ободряюще подмигнув, добавил: – Я, считай, и здесь‑то – проездом.
– Что ж, неволить не буду. – Емельян в задумчивости опустился на койку. – Надо так надо… И все ж таки – жаль! Очень жаль! Постой… – Повар вдруг вскинул глаза. – Ты что же, знаешь, как уйти?
– Не я… Мне помогают. И вот эти деньги – я же вижу, тебе давно хочется про них спросить… Они не мои, а… Ну, того человека, которому я должен помочь, а он, в свою очередь, поможет мне!
– Понимаю, – скрипнув койкой, кивнул Емельян. – Меня с собой не зовешь?
– Нет! По‑моему, ты тут вполне даже на месте. Живи счастливо, друг!
Алексей уселся рядом с приятелем и положил руку ему на плечо.
– Так, когда ты… – Повар сглотнул слюну, да и у протокуратора тоже привалил комок к горлу, вот уж не думал…
– Скоро, друг. Теперь уже скоро. С первой грозой…
– На Черном болоте?
– Там…
– Так гроз вроде не обещали… Слушай! – Емельян вдруг дернулся, улыбнулся. – Пока гроз‑то нет, давай‑ка в райцентр, в ресторан закатимся, посидим, простимся, как люди!
– В ресторан? – Алексей почесал бородку, немного подумал и, махнув рукой, рассмеялся. – А, черт с тобой, почему бы и нет?
– Сегодня же вечером и поедем! – обрадовался Емельян. – Я звякну, предупрежу метрдотеля. Эх, посидим, друже!

Перед самым отъездом, как начало смеркаться, Алексей прихватил чемодан и огородами пробрался к даче Федотихи – просторный, рубленный в «лапу» дом, казалось, ничуть не изменился – что сейчас, что почти через тридцать лет, все едино.
Ну и куда теперь? Где этот чемодан спрятать? Закопать на огороде? Нет… Кажется, бабка говорила, что нашла деньги в шкафу… вернее, в буфете. Значит, нужно пробраться в дом.
Алексей настороженно осмотрелся. Высадить стекло? Можно… Но вначале поискать ключ… На притолочине или под ковриком – места все известные. Ну конечно, вот он!
Взяв с притолочины ключ, протокуратор отпер замок и, еще раз осмотревшись, вошел в избу. Было темновато уже, но все ж таки кое‑что видно – шкаф, печь, буфет… Да, бедновато насчет мебели, да и вообще – как‑то не обжито, видать, Аграфена прикупила домик не так уж давно. Ладно, ее дела…
Положив чемодан в буфет, Алексей осторожно прикрыл дверцы и, покинув избу, торопливо зашагал к лагерю.
Емельян уже ждал его, прогревая двигатель «лады». Увидав, нетерпеливо замахал руками:
– Ну, где тебя черти носят? Едем, с Аркадьичем я договорился, так что вернемся ближе к утру… а то и позже – вдруг да встретим каких‑нибудь веселых девчонок, в ресторане их много.
– Ладно тебе, раскричался… Поехали.

Ярким солнцем залитой,
Ходит в поле красный конь,
Красный конь хо‑о‑дит…

Хрипловатый голос солиста ресторанного ансамбля – длинноволосого парня в красной атласной рубахе – оказался на удивленье приятным. Как и все здесь – уютный небольшой зал, столики, на большей части которых красовалась табличка «заказ», официантки в русских кокошниках, вальяжный старик‑метрдотель в белом гэдээровском пиджаке и лаковых туфлях «Цебо». Про туфли и пиджак зачем‑то пояснил Емельян – а он уж в таких вещах разбирался.
Повара здесь узнали сразу, еще начиная со швейцара, непоколебимым айсбергом перекрывавшим тяжелые двери с надписью «Мест нет». При виде бывшего палача двери гостеприимно распахнулись:
– Проходите, Емельян Викторович. Рад, очень рад.
– Здравствуй, Степан.
Как‑то ловко, быстро, играючи Емельян сунул в руку швейцара рубль и, не дожидаясь благодарности, быстро зашагал в зал, потащив за собой Алексея.
Метрдотель встретил их как дорогих гостей, лично проводив до столика:
– Думаю, здесь вам будет удобно.
– Спасибо, Иван Афанасьевич.
Заказав коньячку, приятели лениво потягивали его в ожидании горячего, и Алексей от нечего делать рассматривал зал. Посетители все прибывали, раскланивались друг с другом, как видно, здесь все были между собою неплохо знакомы. Кивали и Емельяну, и довольно часто. В ответ он махал рукою, а к некоторым и подходил, приветствуя лично.
– Сегодня пятница, друже, – усевшись за столик, пояснил он. – Все здесь. Может, и боярин мой будет. Если в отпуск не уехал – должен бы… Если придет, не забыть бы предупредить о Волчьем. Ну, что задумался, друг? Давай‑ка наливай, выпьем! Во‑он за тем столиком какие девчонки сидят, а? Познакомимся? Ой… Извини, брат, минутку…
Завидев вновь вошедших – небольшую компанию из представительного мужчины с брюшком и двух женщин, Емельян бросился к ним непостижимой рысью. Раскланялся, поцеловал ручки дамам, потом кивнул на свой столик, по‑видимому представляя Алексея.
Протокуратор тоже кивнул в ответ на вежливые улыбки дам и мужчины. Подскочивший к ним метрдотель прямо‑таки лучился любезностью…
– Ну, вот они, – усевшись, Емельян потянулся к коньяку. – Боярин мой… и Графиня.
– Графиня? – Алексей с интересом посмотрел на женщин, уже усаживающихся за один из соседних столиков с табличкой «заказ». Одна из них – яркая брюнетка лет двадцати, одетая с некоторой свойственной молодости безвкусностью в яркое кричащее платье со слишком уж большим вырезом, явно не подходила на роль Графини по возрасту; но вот вторая… Теперь протокуратор разглядывал ее с куда большим интересом. Блондинка с уложенными в замысловатую прическу волосами, на вид – стройная, ухоженная, с высокой, видневшейся в глубоком вырезе темно‑голубого муарового платья грудью. Черты лица довольно приятные, красивые даже. И этакий легкий флер некой задумчивости, даже какого‑то легкого недовольства. А этот жест, с которым она закурила длинную сигарету… Поистине царственный! Шикарные лаковые туфли, тоже темно‑голубые, в тон платью, нефритовый – с серебром – гарнитур – сережки и небольшое колье… Жесты, мимика, легкий смех – повадки уверенной, знающей себе цену женщины. И это – бабка Федотиха?!!! Колдунья?! Ну ничего ж себе!
– Что, на Графиню засмотрелся? – перехватив взгляд приятеля, негромко произнес Емельян. – Это да – баба красивая, причем – далеко не дура. Очень даже не дура. Причем сегодня – одна, без альфонса своего… Наверное, поссорились, или – надоел, да выгнала. Она это быстро…
– Альфонса? – не отрывая взгляда от Аграфены, машинально переспросил Алексей.
– Ну это Вла… боярин мой так их называет – альфонсы. Ну, любовников Графини. Их у нее много. А сейчас, вишь, одна… О! Кажись, боярин к нам идет! Ну точно.
И в самом деле, вальяжный мужчина, что‑то сказав дамам, промокнул губы салфеткой и, поднявшись из‑за столика, явно направился к Емельяну.
– Не помешаю? – Дорогой английский костюм светло‑серой шерсти сидел на «боярине» словно влитой.
– Ну что вы! – Емельян широко улыбнулся. – Коньячку?
– Чуть‑чуть.
– Это мой друг Алексей.
– Очень приятно. Владимир Петрович. Ну, тогда за знакомство, Алексей…
Выпили. Новый знакомый быстро обернулся, а потом вновь с улыбкой посмотрел на протокуратора.
– Я вижу, вы присматриваетесь к моим барышням? Так пригласите потанцевать! Тем более что более юную даму, похоже, уже увели…
Они явно хотели поговорить, эти двое – Емельян и его покровитель, – и Алексей не стал им мешать, в конце‑то концов, что ему было до чужих дел? Причесав волосы, он подошел к одиноко сидящей Графине, поклонился:
– Разрешите вас пригласить.
– А ведь объявили, что это белый танец – дамы приглашают кавалеров!
Графиня, подняв глаза – темно‑голубые, глубокие, как раз в тон туфлям и платью, неожиданно улыбнулась:
– Видимо, придется мне вас самой пригласить, что с вами делать… Идемте!
И они… нет, не закружились в вальсе, Алексей никогда не занимался танцами и вальс танцевать не умел… Просто принялись переминаться с ноги на ногу под песню про то, что где‑то там клен шумит, причем нисколько по этому поводу не комплексовали – так здесь танцевали все. И не только здесь, но и, можно сказать, везде – и не в 1980 году, но и раньше, и много, много позже. Ведь почему молодежь – не только деревенская, но и городская тоже – приходит на вечера танцев уже изрядно поддатой и любит танцевать в полумраке? В первую голову потому, что никто, за редким исключением, танцевать просто не умеет и вихляется кто во что горазд – а трезвым или на всеобщем обозрении, на свету – стыдно.
А здесь никому стыдно не было – люди кругом уже были давно состоявшиеся, что‑то собой представлявшие, важные…
– Какой вы сильный, – прижимаясь, прошептала Графиня. – Я даже чувствую… Знаете, что! – подняв глаза, она посмотрела на партнера так, что того чуть было не бросило в краску, настолько томным и зовущим оказался этот взгляд. И – при всем при том – неожиданно беззащитным, детским…
– Давайте уедем отсюда! Пожалуйста, уедем! Сейчас.
– А… а ваш мужчина? – Алексей не знал, что и делать.
– Он – деловой партнер. Ну же! Идемте!
Не говоря больше ни слова, она взяла протокуратора за руку и повела к выходу. Проходя мимо столика, за которым что‑то тихо обсуждали Владимир Петрович и Емельян, Графиня чуть замедлила шаг и оглянулась:
– Мы вас покидаем.
– Спокойной ночки! – судя по всему, их быстрый уход не произвел особого впечатления.
– Алексий, до лагеря потом доберешься? – лишь спросил Емельян.
– Доберусь, друже.
– Ну, удачи тогда.
Дым сигарет. Толпящиеся у входа люди. Звездный теплый вечер. Нет. Ночь. Уже ночь. Припаркованная под фонарем ухоженная «шестерка» модного – кофе с молоком – цвета.
– Садись.
Кожаные чехлы на сиденьях, мягкое урчание двигателя, «Распутин» в магнитоле…
Уютный дворик. Обычная пятиэтажка. Разрисованный подростками подъезд, третий этаж, дверь… «Подожди, я переоденусь. Там, в холодильнике бутылка… Открой».
Мягкий приглушенный свет, отражающийся в полированных боках «стенки». Узорчатый палас, хрусталь, «Шарп», негромко мурлыкающий Джо Дассен…

Эс се тю некзюста па…

– Потанцуем… Нет, сначала выпьем. Это хороший коньяк!
Полупрозрачный пеньюар. Жаркое дыхание, в объятиях – стройное женское тело. Касающиеся друг друга щеки.
– Поцелуй меня… Крепче!

Эс се тю некзхюсте па…

Утром они пили кофе. Алексей и Графиня. Бабка Федотиха, господи‑и!
– Мне было с тобой хорошо… – Графиня закурила тонкую свою сигаретину, какой марки – бог ведает, да еще наверняка Емельян. – Молчи. Не надо ничего говорить. Да, мы ничего друг о друге не знаем и вряд ли еще свидимся… Пусть! Иногда лучше не знать… лучше. Ты, кажется, сказал, тебе нужно за город? Куда? В Касимовку?! Едем. Нет‑нет, не трудно. Заодно покажу тебе свою дачу, прикупила недавно.
Снова «шестая» «Лада», и мерный звук двигателя, и нежное звучание «АББЫ» – «Ай хэве‑е‑е дрим…» – и поздно просыпающиеся (суббота!) городские кварталы, и пустое шоссе, и поворот на Касимовку… Дача.
– Ну, вылезай, мон ами! Приехали. Не обращай внимания на разгром – тут везде ремонт. Достань на притолочине ключ! Что ты смотришь? Да, да, вот именно так, на притолочине, по‑деревенски. Тем более, там пока нечего воровать. Ну, как тебе? Да ладно, можешь говорить как есть, я не обижусь. Со временем все отсюда выкину, закажу специальную мебель, светлую, легкую, специально для дачи… Хотя нет, этот буфет оставлю – антиквариат! Таким пользовались наши бабушки. Там еще и вся посуда осталась, видишь, рюмки какие толстые, синие, голубые… И такой же пустой пузатый графин! Черт! Забыла в багажнике вино. Нет, нет, сиди, я сама схожу. Лучше пока передвинь к окну стол.
Хлопнула дверь. Алексей бросился к буфету – проверить. Чуть скрипнув, распахнулись дверцы…
Что за черт?!
Чемодана не было!
Не было! Не было! Не…

Глава 13
Июль 1980 г. Окрестности Мценска

Полный штиль, как тряпки – паруса.
Мир устал, уснул в ленивой дури.
Я молю, чтоб каплю ветра мне послали небеса –
Пусть сильнее грянет буря!
Андрей Макаревич.
Полный штиль

…Было!

Алексей простился с Графиней с изменившимся лицом. В силу своих профессиональных, приобретенных еще в Константинополе качеств он догадывался, кто прихватил чемодан с деньгами: конечно, тот, кто о нем знал – Беспалый! Вот этого черта и следовало теперь отыскать, и как можно быстрее.
Не заходя в лагерь, протокуратор быстрым шагом направился на машинный двор. Было уже почти одиннадцать, и все трактористы – кто не ремонтировался – давно отправились на поля. Что ж, может быть – тем и лучше? Отыскать проклятого ворюгу на полях или где‑нибудь по пути к ним… никто не помешает разобраться.
Ухмыльнувшись, Алексей зашел на проходную…
– Уехал? Как уехал? Когда? Три дня назад?! Точно – три дня? Ах, отгулы взял… Та‑ак…
На всякий случай, протокуратор заглянул и в правление колхоза, где как завхоз был частым гостем – там подтвердили: точно, тракторист Беспалый Юрий Вениаминович выпросил у председателя неделю за свой счет и отправился в Ленинград – родственница у него там какая‑то приболела.
– А знаете, Алексей, – понизив голос, заговорщически подмигнула протокуратору секретарша – симпатичная девчоночка лет двадцати, в строгой деловой блузке и мини‑юбке, звали ее Мариной. – Что‑то Юрик‑то не выглядел уж очень подавленным. Говорит – родственница тяжело заболела, а сам сияет, как голый… ой…
– Как голый зад при луне! – охотно закончив фразу, Алексей подмигнул. – И что, когда возвращается?
– Так через два дня должен.
– А точно – в Ленинград?
– Сама билеты заказывала! Комсорг, как‑никак…
– Нужен он мне очень по поводу слета, – на всякий случай пояснил протокуратор. – Вот и спрашиваю. Ну что ж… Два дня подожду, надеюсь, приедет.
– Конечно, приедет, – с неожиданной уверенностью заявила Марина. – Куда он денется‑то? В среду в раймаге гарнитуры выкинут, югославские – так он давно записался. И откуда только у людей деньги?
– Вот именно, откуда…
Простившись с девушкой, Алексей в глубокой задумчивости вышел на улицу и уселся на лавочку перед почтой, машинально отмечая – между прочим, уже в который раз – что вот эта вот, образца 1980 года Касимовка выглядела куда лучше и ухоженней, чем в начале двадцать первого века. Нигде не было мусора – колхозная коммунальная служба работала на славу, поднимались новые, строящиеся дома, клуб работал на полную мощность – каждый день по два‑три фильма, в школе, по словам того же Аркадьича, учились чуть ли не в две смены – столько на селе было детей, да и вообще молодежи. Да и в людях чувствовалось нечто, в Лешкины времена давно уже утерянное – какая‑то гордость, уверенность в завтрашнем дне, что ли… Радостнее жили люди, веселее. А с другой стороны, даже продуктов – и то на всех не хватало: к примеру, за молоком всегда были жуткие очереди, временами переходившие в массовые драки. Сосиски и колбаса считались жутким деликатесом, как, впрочем, и мясо, за всем этим ездили не то что в райцентр – там тоже мало чего было – а на выходные в Москву! Вот такой вот парадокс получался. С одной стороны – уверенность и гордость, вполне, между прочим, обоснованная («Мы – первая в мире страна развитого социализма! Олимпиада‑80! БАМ» и прочее), а с другой – за обычные джинсы – удавятся!

Если не Беспалый – тогда кто? Вот вопрос, волновавший сейчас протокуратора. Мог Беспалый проследить? Нет! К тому времени он уже уехал – так вот получается. Сам не мог. Но вполне мог поручить это дело другим… да хоть тому же скотнику Ряпушкину Сашке, несостоявшемуся, между прочим, насильнику… Насильнику…
Скотника нужно было срочно проверить – пока не вернулся Беспалый. А уж потом, ежели что не так, заняться и Юриком. Сегодня как раз суббота… танцы. Отлично!
Белая «двоечка» Емельяна стояла на своем месте – у крыльца пожарного выхода. Значит, приехал уже… впрочем, наверняка еще вчера или, точнее, под утро. И как не боится ездить‑то выпивши? Хотя у него тут все схвачено, наверняка и ГАИ тоже.

– О! Какие люди! – увидев приятеля, обрадованно закричал повар. – А я уж думал – ты к вечеру только объявишься. Ну, как оно ничего?
Алексей ухмыльнулся:
– Нормально! Хочу вот вечерком на танцы сходить, развеяться. Не набьют морду?
– Да ты, друже, сам кому хошь набьешь!
– Нет уж, не хочется мне потом с милицией всяких разборок.
– Шучу, шучу, друже! – Бывший палач захохотал во весь голос. – В клубе Паша Ветошкин диск‑жокеем работает, так что никто к тебе не пристанет… Главное, чтоб ты сам ни к кому…
– Буду смирен и скромен, яко монаси.
– Ага, дождешься от тебя. Тебе зачем на танцы‑то? Небось, девочку снять хочешь?
– Да так… просто развеяться.
– Говори, говори… – Емельян смачно зевнул и потянулся, так, что затрещали кости. – И сам бы с тобой пошел, да, извини, дела… Ой, нехорошие дела, друже, скорбные, не зря опер Волчий по селу кружит, зубами клацает.
– Может, помочь чего?
– Сами управимся…
Ага, управитесь! Даже Графиню – и то вот таким необычным способом спасать придется – из будущего! А она ведь для всех старается. Для того же Владимира Петровича… Что же у него, жалких десяти тысяч не нашлось? А, может, просто решил подставить подельницу? В таких кругах это запросто.
Спрятав усмешку, Алексей вышел в коридор и, поймав какого‑то пробегавшего мимо парнишку, попросил:
– Машку Сорокину позови! Пусть на пожарное крыльцо выйдет.
Сам туда же и отправился, уселся на перила, посматривая на Емелину «ладу», как всегда – чистенькую, ухоженную, сверкающую. Задумался. Улыбнулся – надавить‑то на Сашка Ряпушкина было сейчас легче легкого!
– Звали, дядя Леша?
Ага, вот и Машка прибежала, комсорг. Красивая, что и говорить, девочка, из тех, кто любому голову вскружит, не то что колхозному скотнику. Особенно сейчас красивая – в майке и короткой джинсовой юбочке… Ай!
Слюни‑то подбери, господин протокуратор, не солидно на малолеток засматриваться! – сам себе скомандовал Алексей и, посмотрев на девушку, строго сдвинул брови:
– Ты, Маша, небось на танцульки сегодня собралась, а?
– Да. С подружками. А что? Нам ведь Иван Аркадьевич разрешает, говорит, не разреши, так все равно убежим.
– А эти черти окаянные… ну, ты знаешь, про кого я… Не приставали больше?
– Нет. Сашка записку передал – извиняется, мириться хочет. Нужны мне его извинения!
– Это правильно! Вот что, Маша, съездила бы ты сегодня домой, а? Родителей навестишь, Олимпиаду посмотришь – здесь‑то телик так и не починили.
– Родителей? – Маша захлопала ресницами. – Так они в Сочи.
– И ключа от квартиры у тебя нет?
– Нет, почему, есть…
– Вот и едь! Успеешь еще наплясаться. А завтра, с утра, можешь уже и вернуться, коли в городе делать нечего.
– Но…
В общем, уговорил‑таки. С трудом, но уговорил.
И – вместо сельских танцев – укатила грустная девочка Маша в город семичасовым вечерним автобусом. Что и надобно было. Не ей, естественно, – Алексею. Вот он‑то и отправился в клуб, погладив батник и нацепив на нос зеркальные противосолнечные очки, позаимствованные у Емельяна. Отправился не к самому открытию, а часиков в девять, справедливо опасаясь, что позже любвеобильный скотник уже может быть в умат пьяным и не доступным для доброй беседы.

В больших клубных динамиках надрывался «Ирапшн» или еще что‑то подобное, какой‑нибудь «Тич‑Ин» или «Чингисхан». Сидевший за самодельным пультом диск‑жокей Паша Ветошкин довольно посматривал на танцующих, время от времени прикладываясь к стоявшей внизу, под ногами, бутылке «Жигулевского».
– Привет, Паша, все запад крутишь? – В паузе между песнями вежливо поздоровался Алексей. – Партийного контроля не боишься?
– Не боюсь, – улыбнулся Ветошкин. – Я сейчас соцлагерь поставлю – «Неотон Фэмили». Клевая группа, не хуже «Бони М»! Приятель из Будапешта привез.
– Что‑то дружков твоих не видать… Не придут, что ли?
– А тебе они зачем?
– Так. Потолковать кое с кем.
– Ну потолкуй. За клубом они, портвейн хлещут, – махнув рукой, Паша нажал клавишу магнитофона и набравшиеся в клубе подростки – лет от пяти до пятидесяти – принялись старательно изображать умелых танцоров.
Ветошкин не соврал, вся гоп‑компания, с Ряпушкиным во главе, сидела на картофельных ящиках в разросшихся за клубом кусточках и по очереди хлебала «тридцать третий» портвейн прямо из горлышка темно‑зеленой, захватанной жирными пальцами бутылки. Салом, что ли, закусывают, узурпаторы? Нет, плавленым сырком.
Громко кашлянув, протокуратор картинно вышел из тени под свет тусклого фонаря:
– Вечер добрый, парни.
– Кому добрый, а кому и… Ой! Дядя Леша! Ты чего тут?
– Сашок, потолковать бы.
– Потолкуем. – Скотник глянул на своих. – А ну, живо! По последнему глотку – и в клуб, а то и танцы кончатся.
– А Паша сказал: если драк не будет – до двенадцати!
– Так уже ж сколько. А ну, пошли вон! Драку только там без меня не устройте.
Проводив ушедших гопников взглядом, Алексей уселся на ящик и, пристально посмотрев на скотника, тихо промолвил:
– Машка Сорокина в город поехала. Заяву прокурору писать!
– Чего?! – Сашок очумело помотал головой. – Заяву?! Так мы с ней помирились вроде… Да и тогда – ну ничего ж не было, чес‑слово, дядя Леша, не было – ну помацали малость за титьки, что, убыло от нее, да? Какое там на фиг изнасилование?! Что мы совсем уж с головой не дружим, что ли?
– Не кричи, не кричи, – успокоил протокуратор. – Просто вот обиделась девка. Говорит, вчера гопники твои ее опять чуть было…
– Что?! Вчера?!
– Ну да, вчера ночью. В период с… мм… двадцати одного до девяти утра.
Алексей давно уже прикинул – именно в этот период времени и могли украсть чемодан.
– Напали, говорит, еле вырвалась! Все твои гопники – узнала. Там же, за школьным стадионом, и напали. А сам ты будто бы невдалеке, за деревьями прятался и смеялся так… гнусно‑прегнусно…
Скотник вскочил с ящика:
– Че она, коза, мелет‑то?! Да не могло нас на школьном стадионе быть! Обозналась!
– Это ты теперь прокурору расскажешь… Ну или Машке… точнее – мне, Машка тебя видеть не хочет – и ты зря не нарывайся, мало ли в деревне баб?
– Эт точно… Ну сука!
– В общем, я завтра с утра в город еду. И надо бы Машке срочно – до понедельника – все разъяснить, чтобы заяву накатать не успела, раздумала. Разъяснить аргументированно, чтоб еще бы и мог подтвердить хоть кто‑нибудь… Из незаинтересованных лиц, иначе… Сам понимаешь, не по этому случаю, так по тому притянуть могут. Прокурорские – они такие, приставучие, гады. Ну, есть у тебя хоть кто‑нибудь, кто тебя в тот момент – вчера ночью – где‑нибудь в другом месте видел?
– Да есть… – Гопник снова уселся на ящик и сплюнул, видать, почему‑то не хотел говорить.
– Я ведь с чего доброхотом таким стал? С Пашей Ветошкиным вместе кое‑что хочу сладить… А если вашу компашку привлекут – то и на Пашу тень упадет. Оно мне надо? Так что давай, быстрей думай. С насильниками‑то знаешь, как на зоне поступают?
– Ладно! – Одним глотком допив остававшийся в бутылке портвейн, наконец решился скотник. – Все равно ты, дядя Леша, не при наших делах…
– Это точно. – Протокуратор быстро кивнул. – Ваши дела меня не волнуют.
– И я о том… Вот что! Имеется один свидетель… даже целых два! Здесь, недалеко, в лесу за свинофермой, заимка одна есть… ну охотничий домик. Живет там такой дед Фаддей, завзятый рыбак, к нему наш парторг, Ермолаич, частенько ездит. Оба сейчас в завязке – и дед, и Ермолаич, – но в завязке нестойкой, только налей, развяжут. Одному… гм… одному человеку как раз и надобно сейчас, чтоб Ермолаич в запой ушел – как раз перед туристским слетом, когда все начальство объявится. Вот мы всю ноченьку и старались! Да, какое там, ноченьку! Почти сутки! В Залесовке водку брали – продавщица, Верка Заедова, запросто подтвердит, мы всей компахой в сельпо заходили, было это вчера вечером, часов в семь, как раз перед самым закрытием. Потом к заимке пошли, якобы заплутали. Фаддей нам путь указал – мы ему водки! Так с ними и проквасили до утра, а утром свалили, три жбана деду оставили, вроде бы как забыли… Как раз Ермолаича по пути встретили – пролетел на своем «Урале». Это было уже часиков, наверное, в девять, если не позже… Ну да. Так что вот ей свидетели – и дед Фаддей, и продавщица… Да если хорошенько вспомнить, так и еще кто‑нибудь сыщется…
– Вот и славно, – ухмыльнувшись, протокуратор похлопал скотника по плечу. – Так я Машке завтра все и обскажу… Точно подтвердит дед?
– Конечно! Только когда из запоя выйдет.
– Ладно… В общем, завтра смотри – ежели приедет Машка, значит, поверила. Только на глаза ей не попадайся больше и записок никаких не пиши.
– Да я ей, суке… Спасибо, дядя Леша!
– В стакане не булькает! Ладно, ладно, не дергайся – не ради тебя стараюсь, ради своих дел.

Та‑а‑ак… Похоже, Сашок не при делах. Тогда кто же, кто? Сам Беспалый не мог – в отъезде, у скотника тоже отмазка – если, правда, не соврал. Да нет, похоже на правду. И все же лучше проверить, но это завтра.
Эсмеральда! Если Сашок ни при чем, остается одна библиотекарша Эсмеральда Поликарповна, пассия Беспалого!
Алексей присел на школьное крыльцо – в раздумьях он и не заметил, как уже давно умотал от клуба. Если курил бы, так, наверное, затянулся бы сейчас пахучим сигаретным дымом, глядишь, и прояснилось бы в мозгах… или, наоборот, запуталось бы.
Эсмеральда. Ночью к ней не пойдешь, опасно. Хотя почему? Как раз ночью и нужно – тряхануть как следует, чтобы заговорила… Нет, нельзя так с женщинами. Надо что‑то похитрее придумать. Похитрее…
Ладно, там видно будет! Пока посмотреть, прикинуть подходы, тем более что еще не так‑то уж и поздно – даже танцы не кончились. Где‑то одиннадцать – и что в это время может делать одинокая интеллигентная женщина в отсутствие возлюбленного? Конечно, много чего может, особенно – в отсутствие, но… не будем утрировать. Спит? Вряд ли. Скорее всего, смотрит сейчас по телевизору какой‑нибудь «Кабачок „Тринадцать стульев“» или, укрывшись толстым пушистым пледом и водрузив на нос очки, читает Достоевского или Гоголя: «Тиха украинская ночь…»
Естественно, Алексей давно установил уже, где проживала библиотекарша – в старом, но еще вполне добротном, деревянном доме барачного типа, именно там обычно и предоставлялось жилье приезжим «молодым специалистам». Кстати, это обстоятельство немало способствовало тому, что сей барак считался очень даже благополучным в смысле пьянок, драк и прочих мелких бытовых правонарушений. Жильцы – все люди интеллигентные, если и не с высшим, так, по крайней мере, со средним техническим образованием – зоотехник, агроном, фельдшер.
Подходя к бараку, протокуратор еще издалека увидел, что свет в окне Эсмеральды отсутствовал. Спит? Или куда ушла? Да куда ей тут уходить – не на танцы же! Ага, наверняка сидит у соседей, вместе‑то все веселей вечерок скоротать, тот же телевизор посмотреть, радио послушать, в картишки – в подкидного дурака – перекинуться…
Алексей осторожно подобрался к распахнутому, затянутому от комаров и мух марлей, освещенному окну, соседнему с комнатой библиотекарши.
«Уважаемые радиослушатели, начинаем передачу „Ваш магнитофон“», – громко сказало радио, и протокуратор осторожно постучал пальцами по подоконнику:
– Извините, ради бога…
– Тсс! – прошипела из‑за марли, судя по силуэту – какая‑то девушка или молодая женщина.
«Запишите названия песен», – продолжало радио.
– Подождите немножко, вон там, на лавочке, – попросил из‑за марли девичий голос. – Я вот сейчас запишу…
«…Паллавичини – Кутуньо – „Если бы тебя не было“… Деланное – Уилш – „Индейское лето“… Вы уже приготовились к записи? Внимание, мотор!»
– Ой, извините. – Алексей вздрогнул – девичий голос послышался совсем с другой стороны, не из окна… Ах, ну да – с крыльца. Девушка… Нет, молодая женщина в просторном платье и накинутой на плечи хэбешной мужской куртке. С животом – беременная. – Я Джо Дассена очень люблю, а сейчас как раз передают, записываю… У нас магнитофон есть, хороший. «Спутник», муж недавно купил… Вы, наверное, к мужу, из гаража? Так он на рыбалке.
– Нет, я вообще‑то к вашей соседке, Эсмеральде Поликарповне, библиотекарше, – быстро соврал протокуратор. – Думал, у вас она. Понимаете, такое дело, сосед мой, Виктор, студент, набрал в библиотеке книг, а сдать ему некогда, вот я и хотел спросить – можно ли мне за него их принести? Как раз вот мимо проходил…
– Наверное, можно… Ой, какая песня хорошая! Знаете, мы с мужем в прошлом году, в Ленинграде, едва пластинку не купили в Гостином дворе. Да не повезло – кончились. Обидно, что перед самым носом!
– Да, обидно, – покивал Алексей. – А что, соседка‑то ваша – поди спит?
– Да нет, не спит. Два дня назад в Москву укатила!
– Что вы говорите?! В Москву?! Живут же товарищи библиотекари! А точно – два дня назад?
– Ну да. Еще ключ мне оставила, попросила цветы поливать. Так вообще‑то мы с ней не очень дружим – «здрасьте‑до свиданья» и все. Но тут, когда просила – она такая была радостная…
– Ну конечно – в Москву‑то!
– Хвасталась, что в Третьяковку пойдет, в Мавзолей, а потом – в ресторан какой‑то. И я так поняла, не одна. Знаете, у нее же здесь ухажер есть, Беспалый Юрий, неплохой такой парень, серьезный…
– Значит, уехала, – встав со скамейки, Алексей разочарованно почмокал губами. – Ай‑ай‑ай…
– Вы не беспокойтесь, приедет – сдадите свои книги.
– Да я и не беспокоюсь в общем‑то… Всего вам хорошего. Извините.

Простившись, протокуратор отправился в лагерь – ну а куда еще‑то ему сейчас было идти? Черт побери, да что сегодня за день такой – везде одни обломы! Все, кто мог… все, кто знал… все, кто мог знать… Не при делах, похоже! А тогда – кто?!
Кто… Да кто угодно, если вот просто рассуждать. Подсмотрел, забрался… Нет, подсмотреть вряд ли кто мог, Алексей все ж осторожничал, проверялся – кое‑какой подобный опыт был. Да и забраться в чужой дом – нет, местные жители позволить себе такое просто‑напросто не могли! Не могли – и все тут. В Касимовке – да, как и в любой другой деревне – уходя и двери‑то никто отродясь не запирал. Так, припрут палкой – чтоб видели, что дома никого нет, да не стучали зря.
Мальчишки? Эти могли. Забраться на дачу могли – так, из озорства, интересно же! Но вот что‑то по‑крупному взять… Нет, не те времена. Волчьи девяностые еще, слава богу, не наступили… Волчьи… Опер Волчий! Капитан, старший инспектор ОБХСС. Он ведь крутился вокруг дачи Графини, что‑то вынюхивал, выслеживал… Мог забраться? Вполне. Однако, если он честный человек, а не сволочь, как уверял Емельян, тогда, наверное, давно уже сдал чемодан по начальству! Ага, сдал… Если б захотел сдать – уж наверняка явился бы с официальным обыском! Информировал бы прокурора, взял понятых – такой бы шум поднялся, вся деревня б знала! Судачили б полгода – минимум, – а не так, как сейчас – тишина. Мертвая такая тишина. Собачья. Волчья…
Протокуратор так и не заснул в ту ночь – все ворочался, думал. То порывался зачем‑то немедленно бежать к даче Графини, то хотел броситься наверх, в учительскую, к телефону, позвонить дежурному ОВД, справиться… Справиться… О чем, интересно? Здрасьте, скажите пожалуйста, не находил ли случайно ваш сотрудник, товарищ Волчий, целый чемодан денег? Точнее – десять тысяч рублей. Не в курсе да? Жаль, жаль… Нет, не знаю, наверное, должен бы был найти. Кто звонит? Да так, один доброжелатель.
Если б Волчий хотел официально изъять деньги – все всяких сомнений, он бы так и сделал. По всей форме: с понятыми, с прокурорской санкцией, с обыском. Если это, конечно, он… Он, не он… Как выяснишь? Допустим, он. Значит, хоть кто‑то во всей деревне, да должен был видеть его с чемоданом. Или опер рассовал деньги по карманам? Так все не рассуешь, уж больно их много – купюры‑то мелкие, сотни редко, в основном червонцы, да и пятерки попадались. А может, он часть денег взял себе сейчас, а остальное припрятал? Где? Да и что, в конце концов, он, Алексей, знает об этом Волчьем? Ничего конкретного. Ничего такого, что позволяло бы сделать хоть какие‑то предположения. Ничего…
А кто знает? Колхозный ди‑джей Паша Ветошкин? Емельян? Емельян… А ведь очень может быть! Интересно, он вернулся уже?
Вскочив на ноги, Алексей выглянул в окно. Слава богу – машина на месте. И светает уже. На деревне петухи кличут. Сегодня, между прочим – тридцатое. Последний день! Ладно…
– Емель! Вставай, друже! – натянув джинсы, протокуратор забарабанил приятелю в дверь.
Надо сказать, тот спал чутко, открыл почти сразу и, щурясь спросонья, спросил:
– Ты чего так рано? Случилось что?
– Случилось. Помнишь, ты мне про местного обэхээсесника рассказывал?
– А, про Волчьего, что ли? Ну.
– Есть у меня насчет него одно нехорошее подозрение. Помнишь, я не так давно чемодан покупал, коричневый такой, с уголками?
– Да что ты все заладил: помнишь – не помнишь? – проснулся наконец полностью Емельян. – Прямо как в том фильме, про джентльменов удачи. – Толком‑то хоть что‑нибудь рассказать можешь?
– Да, видно, придется. – Алексей махнул рукой и, переглотнув, попросил: – Попить бы.
– Пива, увы, нет. Вот, пепси‑кола!
– Гадость.
– Сам ты гадость. Самое модное питье! Ну, напился? Теперь уж давай, рассказывай.

Примерно через полчаса, они оба были на даче Волчьего, точнее, расположенной на самой околице деревни избе, некогда принадлежавшей его покойной бабке. По всему видно было, что опер жил здесь наездами, и огородничеством не занимался – на заросших густой травой грядках теснили друг друга репейники и чертополох. Однако тропинка оказалась утоптанной, а на двери висел замок, правда вот, ключа нигде поблизости обнаружить не удалось – видать, ушлый сотрудник ОБХСС отнюдь не придерживался кондовых деревенских традиций.
– Ничего, сейчас окно выдавим, – оглянувшись, потер руки Емельян. – Хорошо что не на машине подъехали.
Да уж, «двойку» друзья оставили еще у сельпо, на повертке, чтобы никому глаза не мозолила. Предварительно заезжали к даче Графини, поспрошали соседских парнишек – те как раз возвращались с рыбалки. Нет, никакой милиции и в помине не было. Ни машин, ни шума, и понятых никто не спрашивал. И на дачу «той городской тетки» никто не заходил.
Повар уже взялся за стекло, но Алексей остановил его, положив руку на плечо:
– Погодь‑ка! Вон там, в огороде, что?
– Репейник. Ишь, заросло все…
– Нет, за ним.
– Ах это… Колодец старый. Никто уж им и не пользуется…
– Не пользуется? А с чего тогда у забора трава примята.
– У забора? Где… Точно, примята! Ну углядел, черт глазастый.
– Ты тут посторожи, а я пойду, гляну…
Чемодан – тот самый, коричневый – лежал на дне заброшенного колодца, тщательно прикрытый лопухами. Если б Алексей не поленился, не полез – так и не нашел бы. С трудом вытащив чемодан, протокуратор уселся в траву и, волнуясь, распахнул крышку… Купюры были на месте, все или не все – бог весть, пересчитать можно и потом, не здесь же…
– Ого! – удивленно‑радостно воскликнул Емельян. – Вот черт, отыскал‑таки!
– Отыскал, отыскал… как бы его теперь незаметно отсюда вынести?
– Так, сейчас подъеду…
– Нет, нет. – Протокуратор отрицательно качнул головой. – Давай так: жди меня у мосточка.
– А не далековато будет?
– В самый раз!
Когда приятель ушел, Алексей выждал немного и, выбравшись на пыльную дорогу, насвистывая, зашагал по ней к видневшейся вдалеке речке. Хорошо было кругом, солнечно и как‑то даже радостно. Начинался очередной летний день, погожий и светлый, со всеми его заботами и прелестями. Блестела за лесом серебряная полоска реки, прогрохотав, вынырнул из перелеска молоковоз, а за ним, чуть погодя – желтый милицейский «уазик».
Черт побери! Его тут еще не хватало. Вот, остановился как раз рядом.
– Гражданин, Кольку Самолетова здесь поблизости не видали?
– Кого?
– А, вы не местный… Ну мужик, рыжий такой, с топором – не пробегал?
– С топором? – Алексей удивленно округлил глаза. – Не‑ет. А что, может бегать?
– Да может. – Сидевший за рулем милиционер – вихрастый молодой парень в чине младшего лейтенанта – поправил фуражку и пояснил: – Он, Колька‑то, вообще‑то смирный. Только вот «белку» вчера схватил… Ну, горячку белую. Вот родичи милицию и вызвали – теперь вот, ищу. А вас я, между прочим, знаю – вы новый завхоз, у Аркадьича работаете, в лагере. Ну, бывайте!
Милиционер захлопнул дверь, и «уазик» попылил дальше.
– И вам удачи! – кисло улыбнулся в ответ Алексей, соображая, чем может грозить ему эта встреча.
Пока, в общем‑то, ничем, но… Но потом, когда Волчий увидит, что присвоенные им деньги, увы, исчезли… Но тогда и он, Алексей, будет уже далеко – грозы сейчас частые. Господи, скорей бы!
В машине у Емельяна он тщательно пересчитал деньги. Не хватало мелочи, рублей двести – протокуратор добавил из своих и захлопнул крышку.
– Слышь… А этот Волчий, ну из ОБХСС… он собой какой?
Повар задумчиво почесал затылок:
– Высокий такой, вроде тебя. Сивый. Усы вислые, морда вытянутая, как огурец. Обычно в курточке такой убогонькой ходит, хэбешной. Та еще сволочуга этот опер! И не потому, что честный – вовсе даже и наоборот.
– Да я уж понял – что наоборот.
Емельян ухмыльнулся:
– Ну, теперь куда? В лагерь?
– Почти… Тормозни у почты.
Повар так сделал, остановил машину, и протокуратор, взяв чемодан, свернул с дороги и зашагал по неширокой тропинке. На повороте обернулся, помахал Емельяну рукой. Тот посигналил и, развернувшись, поехал к школе.
Алексей ухмыльнулся – хороший Емельян все‑таки парень – лишних вопросов не задает. Может, за то его и ценят?
Так, поспешить – сегодня ж тридцатое! Где‑то здесь… да, вот здесь, через ручей – короткий путь. Ага – вот и мостик! Хороший такой, добротный, не то что там… в том, будущем, мире. Косогор… Перелесок… Избы… Редкие, истинно деревенские, дач еще совсем мало. Рядом с какой‑то избой, на просторной лужайке, виднелся новенький трактор с укрепленным впереди деревянным кузовом. Самоходное шасси называется, в просторечии – «шассик». А вот и тракторист, спит рядом, под деревом – конечно же пьяный. Перегар на гектар, да и «малек» – водочная бутылка 0,25 – рядом валяется. Уже пустая. А поискать, так наверняка и не одна рядом найдется, что там трактористу какой‑то «малек»! Так, на один зуб только. Кстати, а «шассик»‑то как раз на том самом местечке стоит, где… лет через двадцать… появится дачка некой Ирины Петровны, кандидата исторических наук, между прочим. Да, лет через двадцать…
Подойдя к знакомой избе, Алексей осмотрелся и, нашарив на притолочине ключ, быстро отпер замок. Подбежав к буфету, положил чемодан с деньгами на место и, тщательно прикрыв дверки, направился к выходу… И замер, услыхав шум двигателя!
К избе, медленно переваливаясь на кочках, подъезжал автомобиль – знакомые «Жигули» шестой модели модного – кофе с молоком – цвета. За рулем сидела Графиня. Ну да, она и должна была сегодня приехать по каким‑то своим делам.
Живо выскользнув на крыльцо, протокуратор закрыл замок и, бросив на притолочину ключ, бросился навзничь в траву, густую, зеленую и высокую. Затаился, глядя, как, достав из багажника «авоську» с продуктами, Графиня поднимается по ступенькам. Графиня… Обворожительно красивая, уверенная в себе женщина, Аграфена Федотовна Иванькова… Бабка Федотиха… бабка… Ну надо же!
Алексей только сейчас понял, почему баба всегда к нему так относилась… Этак снисходительно. Ворчала, но всегда помогала, не отказывала. Выходит, не только потому, что так любила деньги… нет.
Протокуратор покраснел и улыбнулся, услыхав явственно донесшийся из избы вскрик. Вскрик изумленья и радости. Нашла, значит… Нашла!
Теперь можно…
Что за черт?! К избе, рыча двигателем, приближался милицейский «уазик»! За рулем сидел тот самый, знакомый уже Алексею парень – младший лейтенант, а рядом с ним… Вислоусый, светлый, в хэбешной курточке – Волчий! Ну точно – Волчий.
Ах, как скверно‑то, а…
Ничего! Сейчас, главное, увести их отсюда, дать возможность Графине прийти в себя от неожиданной радости и спокойно уехать. Чтоб не перехватили. Чтоб ушла…
Пропойца тракторист рядом, похоже, проспался и теперь запускал двигатель. Ага, запустил… Трактор дернулся, загрохотал, окутался сизым дымом… Довольный тракторист оперся на кузов и закурил.
Рванув с крыльца какой‑то мешок – пусть думают, что деньги уже там – протокуратор выскочил из‑за угла и вальяжно прошагал мимо милицейской машины.
Конечно же его окликнули:
– Молодой человек, можно вас?!
Алексей сделал вид, что не слышит.
– Молодой человек! Алексей Сергеевич!
Ух ты! Выяснили уже! Навели справки.
– Гражданин, остановитесь!
А вот фиг вам!
Рванув, словно заяц, Алексей подбежал к «шассику», оттолкнул в траву курившего тракториста, забрался в кабину и…
Эх, поехали!
По кочкам, по колдобинам, чтобы и «уазику» не очень‑то разогнаться. Алексей обернулся – ага, вон они, едут! Мигалку включили, инсургенты несчастные. Пижоны! Еще в матюгальник покричите, повеселите народ!
– Гражданин, остановитесь!
Ага, как бы не так!
Выбравшись на грунтовку, Алексей резко прибавил газу и ходко покатил по пыльному большаку, внимательно поглядывая по сторонам и прикидывая, куда бы свернуть. Понимал – на грунтовке‑то «уазик» его быстро догонит. Вон он, гад, выворачивает уже, мигает.
Ладно… Вот эта вот поверточка – куда? Ха! Куда надо. К Черному болоту, да еще через «Курскую дугу» – вот уж там‑то потягаемся, кто кого догонит! Поглядим!

Ах, как лихо запрыгал «шассик» по кочкам! Алексей с непривычки чуть из кабины не вылетел, хорошо хоть за руль крепко держался… ну, не так что уж совсем‑совсем крепко, а – ухватисто – примерно так же, как за копье или меч. Нагонявший было «уазик» отстал, а потом и совсем потерялся, пропал из виду, еще бы – по такой‑то дорожке, точнее – по ее отсутствию – только на тракторах и ездить.
Сбавив ход, беглец безо всяких проблем миновал «Курскую дугу» и потрясся себе дальше – к Черному болоту. Рисковать – ехать по гати – не стал, заглушил трактор метрах в двух от трясины, вышел…
Ох, и денек же выпал сегодня – жаркий, до пота. Не только от всех произошедших событий жаркий, но и сам по себе. Хороший день, просто замечательный, вон, как болото парит – дай бог, нагонит ветерок тучи, ударит гроза… Тогда все! Прощай, восьмидесятый олимпийский год, здравствуй Царьград‑Константинополь. До Константинополя, правда, еще добраться надо. Ну да не впервой, путь знакомый. Лишь бы гроза, лишь бы…
После всех треволнений протокуратор вот только сейчас по‑настоящему осознал, что назад, в Касимовку, в лагерь, ему путь заказан. Понятно почему… А значит, то – у магазина – прощание с Емельяном, было прощаньем по‑настоящему, навсегда. Жаль, что вот так – по‑быстрому. Поговорить бы с дружком за жизнь, предупредить кой о чем. Впрочем, бывший палач далеко не дурак – сам во всем разберется. Эх, пироги вы, пироги, пироги‑калачики…
На большой поляне у самого болота были расставлены палатки, лениво горел костер, а ближе к дороге приткнулся дизель‑генератор – увесистая дурища на четырех колесах, – от которого тянулся кабель к импровизированной сцене. Две колонки, усилитель, разноцветные лампочки – не иначе как решили учинить дискотеку в честь открытия слета. Завтра уже… завтра.
У костра с унылым видом копошился Витя‑студент с какой‑то скрученной в трубку газетой в руке. Миновав гать, Алексей приветствовал его радостным криком, на что Виктор отозвался довольно вяло.
– Ты чего такой не выспавшийся, Витек?
– Читай… – вместо ответа, студент протянул газету.
«Вечерняя Москва», выпуск от двадцать пятого июля… м‑да, не первой свежести.
– Там вон, подчеркнуто…
Да беглец уже и сам увидел:
– Министерство культуры СССР, Госкино… Московский театр драмы и комедии на Таганке с глубоким прискорбием извещают о скоропостижной кончине артиста театра ВЛАДИМИРА СЕМЕНОВИЧА ВЫСОЦКОГО.
Что?! Высоцкий умер?
– Друзья привезли, – кивнув на газету, вздохнул Виктор. – Вот, узнал… Теперь даже не знаю, что и делать, как дальше жить? Думаю, и не только я… Высоцкий ведь был не просто артист, поэт, певец… Куда больше. Знаешь, Алексей, мне кажется, он из тех людей, которые сплачивают нацию. Своими песнями, ролями… талантом. Ведь везде, везде его любили… пусть даже не все, но везде – точно. Где только не услышишь – в поездах, на фермах, на стройках, в общежитиях и казармах… Везде! А теперь… теперь я даже не знаю как. Словно душу вынули!
– Но ведь остались стихи, кинофильмы, песни… А значит, он не умер!
– И все равно… тяжело. Выпьем, Алексей?
Вот уж поистине неожиданное было предложение. От кого? От студента!
– У тебя что, и водка есть?
– Да есть… Вчера начальство приезжало – гулеванили, вот, осталось…
Заглянув в разбитую неподалеку брезентовую палатку, Виктор вытащил початую бутылку «Посольской».
– Ого! – одобрительно прищурился протокуратор. – Богато живем. Стаканы‑то есть?
– Найду… И вот, сырок, закусить…
Сев у костра, молча выпили. Помянули…
– Ты не переживай так, – помолчав, негромко произнес Алексей. – Жить все равно надо… А поэт… поэты не умирают, Витя! Никогда. Что, Пушкин умер? И мы все забыли его стихи? Лермонтов, Некрасов, Маяковский… Нет, они живы. Так и Высоцкий… ты с гитарой?
– Да.
– Спой.
Виктор послушно принес из палатки гитару и, чуть улыбнувшись, тронул пальцами струны:

Над обрывом, по‑над пропастью,
По самому по краю,
Я коней своих нагайкою
Стегаю, погоняю…

Голос поющего постепенно креп, становился громче, словно и вправду, поэт не умер, не мог умереть, нет, оставаясь живым в своих стихах и песнях… вечно живым…
Студент пел долго, до самых сумерек, и беглец, заслушавшись, даже не сразу заметил, как скрылось за дальним лесом оранжевое вечернее солнце, как протянулись до самой трясины длинные тени деревьев и как чернота теней постепенно поглощалась тихими синими сумерками.
Над головой, в небе, вспыхнули желтые звезды, и узкий ятаган – месяц – закачался над булькающей болотной жижей. Да‑а‑а, все ж таки так и не осушилось болото‑то. Копали, копали траншею, выпустили воду – и что? Немного и времени прошло – и снова трясина!
– Ты в лагерь сегодня? – окончив петь, негромко поинтересовался Виктор.
– Да теперь не пойду уж.
– Поможешь с проводкою?
– Давай…
– Не сейчас, завтра.
А гроза так и не собралась, и было совсем не ясно – соберется ли завтра или даже в ближайшие дни. Жаль… Хоть главное дело и выполнил, а все же… В лагерь возвращаться нельзя, а тут долго ли протянешь? Милиция, уж коли взялась искать, отыщет, найдет. Интересно, тот вихрастый парень, младший лейтенант, участковый, он тоже…
Из‑за леса, с грунтовки, послышался шум мотора. Наверное, какой‑нибудь припозднившийся лесовоз, кому тут еще ездить?
– Ты на тракторе, что ли? – подкинув в костер принесенных из лесу веток, тихо спросил студент.
Алексей хмыкнул – о, заметил‑таки!
– На тракторе. Тракторист на рыбалку двинул. Меня с собой звал…
– Да, погода сейчас для рыбалки подходящая.
Да уж… Для рыбалки‑то подходящая, а вот для чего другого. Эх, грозы бы! Грозы! Пусть сильнее грянет буря!
Протокуратор и сам не заметил, как произнес свои мысли вслух.
– Гроза? – удивился Виктор. – Зачем она сейчас нужна‑то?
– Так… чувствуется – не хватает в здешней атмосфере электричества!
– Да вон электричество. – Студент с усмешкой кивнул на дизель. – Целый генератор. Кстати, надо бы завести, опробовать.
– Давай заведем, – охотно согласился беглец.
Электричество… Энергия… Федотиха говорила про грозу – энергия… А что, если…
– Слышь, студент. А к генератору еще можно кабелек подключить?
– Уже подключен – вон катушка. Мало ли, судейский стол на ночном ориентировании осветить потребуется.
– Ай, хорошо, хорошо… Вот эта катушечка, да?
– Она…
– Ну давай, запускай… Посмотрим.
Дизель завелся с треском, словно бы выстрелил в ночь гулкой автоматной очередью. И вспыхнул свет – яркие, развешенные на деревьях лампочки‑двухсотки. И на свет, словно мотыльки, вышли из лесу двое… Один в форме младшего лейтенанта милиции, второй – вислоусый – в простецкой хэбешной курточке.
Алексей поспешно спрятался за генератором.
– Здравствуйте, товарищи! Кто тут у вас за главного?
– Ну я, – обернулся к гостям студент. – Проходите к костру, пожалуйста.
– Спасибо… Вы давно здесь?
– Второй день.
– Отлично… А случайно, не встречался вам здесь…
Дальше протокуратор слушать не стал – включив напряжение, схватил в охапку катушку с проводом и со всех ног бросился к гати.
– Стой! Стой, стрелять буду!
Бухнув, разорвал тишину пистолетный выстрел.
Заметили, гады! Только б не упасть, не споткнуться…
Черной блестящей змеей шелестел позади кабель.
Ну вот, кажется, и пень. Да, вот он… Еще немного. Пара шагов. Хорошо хоть – свет кругом, видно…
– Стой, кому говорю?! Стреляй по ногам, Слава!
– Не могу я по человеку!
– Стреляй, я приказываю! Стреляй!
Добежав, Алексей свалился за пень, ухватив провод… ага, две жилы…
А преследователи уже ступили на гать – видать, неплохо ее знали – местные. Еще бы, такой куш на кону. «Волга»!
Эх, ножичек бы прихватить… изоляция крепкая, не рвется… А что, если пряжкой от ремня? Да‑да, именно пряжкой…
– Вон он, за пнем! Теперь никуда не денется – живьем возьмем, гада!
Ага, живьем…
Алексей наконец справился с изоляцией. Растянул два провода… и – резко, ударом – соединил оба конца…
Грохот! Дым! Яркая, слепящая глаза вспышка!
И темнота. Все погасло, все…
Да уж, электричество…

Глава 14
Май 1450 г. Константинополь

Ту, что блистала среди красавиц
в вакхической пляске,
Ту, чьею гордостью был блеск
золотых кастаньет…
Македоний Консул

…Великая сила! Это беглец запомнил навсегда. Особенно тогда, когда, придя в себя, посмотрел на свои опаленные руки. Вот долбануло так долбануло! А с другой стороны, чего же он еще ждал‑то?
Хотя, если подумать, было еще не ясно – где он? Там… или еще – здесь?
Все эти мысли роем пронеслись в голове протокуратора, а потом он попытался подняться на ноги… И не смог. И упал около пня, закрыв глаза. А уже ближе к утру, придя в себя, услышал крики:
– Алексий! Алексий! Вон он, около пня… Жив иль убит? А ну, гляньте‑ка, парни!
– Сделаем, дядько Епифан!
Епифан… услыхав, расслабленно подумал Алексей. Епифан… Староста…

* * *

Он вернулся осенью 1449 года. Федотиха выполнила все условия и даже более того. Еще было время добраться…
Алексей тяжело заболел тогда, месяц метался в бреду, спасибо разбойничкам Епифана – выходили. Оклемался, окреп да, простившись, подался в Брянск, к знакомым купцам. Оттуда – во Львов, а уж дальше, торговыми трактами, в Константинополь. Как раз к маю и добрался – успел! – увидев, наконец, Адрианопольские ворота, Влахернский дворец и синие купола церкви Хора. Все такое до боли знакомое, родное… Вот здесь вот, в этих местах, он когда‑то впервые увидел Ксанфию, а тут они катались в ее коляске, а вон там, у старой стены Константина, целовались, а в тех кустиках…
Ах! Как бы не встретиться с самим собой или с Ксанфией! Или с кем‑нибудь из друзей, приятелей, коллег… Нет, никак не нужно здесь совершенно излишней путаницы! Ни к чему встречаться, дела надобно делать. Тем более, бабка Федотиха предупреждала, что сейчас здесь ничего изменить не получится – встречайся не встречайся. Федотиха… бабка? Графиня!
Остановившись на постоялом дворе у Влахернской гавани под видом валашского купца, протокуратор, не тратя времени на отдых, тут же принялся действовать. Некогда было отдыхать, приглядываться – нужно было искать подходы к мессиру Франческо Чезини, владельцу престижной школы… и одновременно – гнусного притона, вовлекшего в свои сети золотую константинопольскую молодежь.
Маскировка валашского купца – длинная крашеная борода, седой парик до плеч, широкая бесформенная хламида – конечно, делала Алексея неузнаваемым, особенно если не очень приглядываться, однако дело осложнялось тем, что в момент убийства он должен стать вполне узнаваемым, чтобы заменить труп. И чтобы никто ничего не заподозрил! А для этого как минимум нужно было оказаться в притоне, да еще в точно рассчитанное время, вечером 30 мая. Ну, месяц еще был!
Притон Франческо Чезини был заведением в высшей степени аристократическим и не для всех доступным, а потому проникнуть туда в облике торговца‑валаха возможным не представлялось. Пришлось срочно менять имидж. Алексей походил по базарам, пошатался по цирюльням и лавкам, в которых торговали египетской и персидской косметикой, большей частью произведенной тут же, на Артополионе, из собачьего жира, гусиных потрохов и прочей мерзости. Накупив необходимых вещей, он отправился обратно на постоялый двор и, разложив в своей каморке покупки, уставился на них с самым задумчивым видом.
А ведь не получится просто так проникнуть! Ни под видом купца, ни под чьим бы то ни было. Нужны рекомендации, веские рекомендации от тех людей, которым бы мог доверять содержатель притона. Лука с Леонтием, кажется, в тот раз кого‑то упоминали… Жаль, Алексей не выспросил близнецов поподробнее. Впрочем, можно припомнить и самому, исходя из того, что случилось после. Чезини, сколько помнится, благополучно исчез, так его потом и не поймали… ага, поймай… с такими‑то покровителями. Сам базилевс, вызвав протокуратора лично, посоветовал побыстрей прекратить это дело – слишком уж много самых влиятельных людей оказалось замешано в нем, если не сами, так их дети. Прекратили – что тогда было делать? С указанием императора не поспоришь. Правда, остался список… тех самых… вхожих. Если постараться, то кое‑кого Алексей мог припомнить и сейчас. А надо постараться, иначе никак не возможно окажется провернуть то, ради чего протокуратор так стремился сюда, именно в это время! Итак…
Из самых знатных… тех, чьих рекомендаций уж точно хватило бы… Александр Исихас, молодой изнеженный сибарит, гомик, сын протовестиария Льва Исихаса… Нет, не пойдет. Слишком болтлив! Андронис Паратидис, дальний родственник базилевса? Тоже не подходит, именно потому, что родственник. Кто еще? Ну вспоминай, вспоминай, парень! Ага – Мелос Аридос – доместик, заместитель протокуратора коммеркиариев – чиновников, взимающих пошлину с кораблей. Обаятельнейший пройдоха, любитель мальчиков… Впрочем, юными девушками он тоже не брезговал. Хитер! Слишком хитер… Нет, не подходит. Можно, конечно, попробовать сунуть ему деньги… Но таких денег, которые доместик бы взял, у Алексея сейчас нет, слишком уж велика сумма. Кто же остается, кто? Ага! Девушки! Как же про них‑то можно было забыть? Та‑ак… Ирина, Марина, Аполлония, Селезия, Василиса, Гликерья… Стоп! Что‑то не так… Что‑то неправильно… Что? Вспоминай! Думай! Еще разок: Ирина, Марина… Марина! Она же – Гликерья – «Сладенькая»! Младшая дочка Алоса Навкратоса от первой супруги. Дочка… Алос Навкратос – это не просто богач – олигарх! Суда, повозки, склады – все транспортные услуги в городе – его, каким‑нибудь итальянцам тут и близко ничего не обламывалось, господин Навкратос умел блюсти свои интересы! Имел коммерческие дела и с турками, и с сербами, и с теми же генуэзцами, да много еще с кем. Умен, богат, влиятелен – это все Алос. А вот его младшая доченька, вляпавшаяся в гнусные дела притона по самые уши, о, это сказка!
Марина (Алос любил давать своим детям латинские имена) воспитывалась в строгости, можно даже сказать, в самой набожной суперстрогости, все свое время проводя под бдительным надзором монашек‑наставниц. Монашки были подобраны те еще, настоящие мегеры! Правда, эти мегеры сумели‑таки обучить будущую светскую львицу латинской и греческой литературе, географии, истории, нескольким языкам, в том числе и турецкому‑тюркскому, ну и, конечно, молитвам. Священное Писание Марина знала на зубок уже лет в десять, и даже умела аргументированно вести дискуссии. Умная девочка, и учителя попались хорошие… правда – стервы. Полный, тотальный контроль – и днем, и ночью – и никого! Ни подруг, ни друзей, даже любимой кошки – и той не было. До поры до времени девочка слушалась… Но вот подросла, превратилась из гадкого, третируемого монахинями утенка в потрясающую по красоте девушку, с шикарной фигуркой, волнующе вздымающейся грудью и милым, с тонкими аристократическими чертами, личиком… Узнала себе цену… Да и папаша ослабил контроль – навалились проблемы, не до дочки стало…
И пустилась наша затворница во все тяжкие! При столь строгом воспитании – обычное дело. Плюс на плюс – дает минус, как иногда и наоборот. Сбросив узду, девчонка крутила любовь – если это можно было назвать любовью – и с юношами, и даже с девушками, и конечно же оказалась‑таки в гнусном притоне мессира Франческо Чезини. О, хитрый туринец хорошо знал, кого привечает – в его обители греха Марине (там она взяла себя второе имя – Гликерья – «Сладенькая») было позволено все, ну или почти все, по крайней мере, уж куда больше, нежели всем остальным девушкам. Пройдоха Франческо был прекрасно осведомлен о жутковатом детстве юной распутницы, а потому делал все, чтобы в его заведении Марина чувствовала себя свободной!
Марина‑Гликерья, «Сладенькая Марина» – кажется, это было сейчас то, что надо. И разыскать ее было просто, девушка любила иногда коротать дни на Артополионе, среди проституток самого низшего пошиба – что‑то тянуло ее к этим падшим несчастным созданьям. Иногда она даже работала за них, облачившись в рубище… если попадался какой‑нибудь симпатичный юноша или здоровенный землекоп с мускулами, шарами перекатывающимися под загорелой кожей.
Немного подумав, протокуратор именно туда и отправился, нахлобучив на голову войлочную широкополую шляпу. Кроме шляпы, одежду его составляла длинная сиреневая хламида, с накинутой поверх нее черной мантией с загадочными красными буквами – все это должно было создавать впечатление странствующего философа, опыт подобного рода маскировки у Алексея уже был, когда‑то тщательно отрежиссированный Мелезией – очень хорошей уличной актрисой, ныне промышлявшей контрабандой в гавани Феодосия.

На некогда великий город – ныне, увы, во многом утративший черты своего былого величия – опускался вечер. Солнце еще не село, еще на зашло, не опустилось за стеной Феодосия, еще висело меркнущим золотым шаром, отражаясь в бежевых водах Мраморного моря, сусальным золотом плавясь в окнах домов и куполах храмов.
Еще не было темно, еще не затихла на ночь обычная городская жизнь – крича, носились меж деревьями и обломками статуй мальчишки, возвращались по домам поденщики и рыбаки, и рыночные торговки, переругиваясь между собой, пытались побыстрей распродать остатки товара.
– А вот лук, лучок! Купи, господин. Смотри, какой свежий!
– А у меня еще свежей, вот понюхай!
– Укроп, укропчик возьми, господин.
– Укроп? – протокуратор задумчиво сдвинул шляпу. – И по сколько?
– Обол! Всего‑то медяха.
– А, пожалуй, возьму… может быть… И даже – не один пучок, все заберу!
– Храни тебя Господь, господине!
– Только скажи, не знаешь ли, где мне найти Сладенькую?
– Сладенькую? А во‑он, видишь, харчевня, за портиком? Нет, не за тем. Следующая. Там спроси у девчонок.
Прихватив с собой совершенно ему не нужный укроп, молодой человек быстро зашагал в указанную торговкой сторону, и через пару минут уже входил в освещенный дрожащим сальным светом полуподвальчик, из которого тянуло запахом кислого вина и жаренной в оливковом масле рыбой. Впрочем, сказать «тянуло» – значило ничего не сказать. Шибало в нос – вот так будет лучше! Да так шибало, что запросто могло бы сбить с ног какого‑нибудь неженку или непривыкшего к подобному провинциала.
Остановившись на пороге, Алексей усмехнулся: что и сказать, хорошенькое местечко выбрала себе отбившаяся от папашиных рук девица!
Небрежным толчком протокуратор освободил себе место на длинной скамье за широким, уставленным кружками и закуской столом. Завсегдатаи уважительно подвинулись – силу в подобных местах уважали.
– Издалека к нам? – тут же обернулся сосед – мосластый криворотый крепыш, по виду – то ли подгулявший матрос, то ли счастливо избегнувший справедливой казни висельник.
– Всю жизнь тут живу. – Алексей ухмыльнулся. – Про Герасима Кривой Рот слыхал?
Герасим Кривой Рот был известный бандит, давно, правда, сгинувший при самом деятельном участии протокуратора. Однако упоминание столь известного человека произвело должный эффект – соседи по столу Алексея еще больше зауважали: поверили, здесь не принято было хвалиться знакомствами просто так и не отвечать потом за свои слова.
– Эй, кабатчик! – Молодой человек повелительно щелкнул пальцами и, бросив подбежавшему хозяину заведения пару аспр, распорядился:
– Вина для моих друзей!
Все собравшиеся одобрительно загудели.
– Видать, давненько тебя не было дома…
– Камни таскал. – Протокуратор ухмыльнулся и посмотрел на соседа с таким грозным видом, что тот поспешно заткнулся и больше не задавал уже никаких вопросов. Тому ясно стало – какие камни и где: на каменоломне, где же еще‑то? А зря ведь туда не сошлют…
Выпив вина, Алексей немного помолчал, а потом уже, как бы невзначай вроде бы, спросил про Сладенькую.
– Сладенькая? – сосед почему‑то вздохнул и, покачав головой, предупредил: – Не вязался бы ты с ней, друже! Себе дороже обойдется.
– Что так?
– А так… деловая она. Не наша! С теми только идет, кого хочет. Акакий Свиной Глаз, здоровенный такой детина, ты, верно, знавал его, как‑то попытался ее завалить. Завалил, чего там. Она и не сопротивлялась, смеялась только. Веселая… А потом Акакия без головы нашли. Одно тело. По приметам только и опознали, у Свиного Глаза шрам такой был на брюхе, это ему еще лет десять назад…
– Так ты не сказал, где мне ее сыскать‑то? – невежливо перебил молодой человек.
– Погоди… как стемнеет – придет. Или не придет – тогда завтра. Или – послезавтра.
Сладенькая все же появилась сегодня. Протокуратор конечно же не узнал ее, поскольку на лицо плохо помнил, да и темновато было вокруг. К тому же не принято пристально всматриваться в лица входящих – сие сразу наводило завсегдатаев на вполне определенные мысли – соглядатай! Чужак!
Однако то, что Сладенькая таки явилась, Алексей сразу же определил. Определил безошибочно – по песням. Жавшиеся в углу потрепанные проститутки уныло сипели что‑то про козла и волка, но тут вдруг живо изменили репертуар, и солировать стал такой молодой свеженький голосок, очень даже, кстати, приятный. И песня неплохая:

Жена злонравная – крушенье для мужей,
Неисцелимый злой недуг, проникший в дом,
Супругу казнь, угроза кары каждый день…

– Ха! – дождавшись окончания песни, громко воскликнул протокуратор. – Кто это тут поет Педиасима?
Он знал эти стихи, их любила Ксанфия и частенько пела, качая колыбель с Сенькой. Иоанн Педиасим – «Желание». Господи! Увидеть бы их, хоть издали… Да видел, видел уже… То‑то же, что только издали… Ничего! Еще чуть‑чуть терпеть осталось.
– Ну я пою? – вздернулась из своего угла молодая девчонка – красотулечка с черными сверкающими очами в обрамлении пушистых ресниц. Одета была в отрепье… Но какое чувственное отрепье! Разорванное, можно сказать, умелою рукой эротомана‑художника. Подол – уж куда выше коленок, вырез на груди глубокий, как Эвксинский Понт, а сквозь большую дыру на бедре проглядывает чистенькая нежно‑смуглая кожа. Странно чистенькая для такого тряпья!
– Я пою! А что? Тебе не нравится?
– Нравится! – ненароком подвинув проституток, Алексей уселся за стол. – Но я больше родосские песни люблю, вряд ли ты их знаешь.

Теперь, пожалуй, я тебе свои подставлю губы,
Хоть и давала я зарок с тобой не целоваться. –

с усмешкой продекламировала юная чертовка.
И – Алексею на миг показалось – чуть было не высунула язык: что, мол, съел?
Пришлось похвалить:
– Ай, славно. Угостить, что ли, вас всех вином?
– Угости, коли много денег.
– На такую компанию, чай, найдутся!
К неожиданному стыду своему, Алексей чувствовал, что все его обаяние не произвело на Сладенькую никакого особого впечатления. Сидела, ухмылялась, перешептывалась с подружками, попивая дармовое вино. Потом, словно бы что‑то вдруг вспомнив, дернулась, вскочила на ноги… И не успел протокуратор и глазом моргнуть – как прелестница уже выбежала вон из харчевни. Что и говорить – быстра!
Так и Алексей не пальцем деланный!
Кивнув падшим женщинам, встал, попрощался со всеми, вышел… Ага. Во‑он фигурка… Догнать – плевое дело.
– Эй, милашка, постой‑ка!
Сладенькая обернулась, как показалось уязвленному протокуратору, разочарованно:
– А, это ты… Кто тебе сказал, что я милашка?
– На лице написано. Я как раз такую, как ты, и ищу.
– Зачем?
– «Декамерон» Боккаччо читала?
– Нет.
– Так это я написал! Точней, перевел.
– Господи! Так ты писатель, что ли?
Девушка взглянула на молодого человека уже гораздо более благосклонно – чувствовалось литературное образование.
– И зачем же тебе понадобилась такая простая девушка, как я?
– Пишу роман… пьесу… драму…
– Драму?! Интересно, о чем же?
– О тяжелой доле одной юной девы! О, сколь несчастливое было у нее детство – ни друзей, ни подруг. Одни монахини‑воспитательницы да сладострастный тиран‑отчим. О, как он ее домогался!
– Как? Ну как, расскажи, мне интересно.
– Ну не здесь же…
– Есть одно место. Если не боишься, идем.
– А чего мне бояться в такой компании?
– Господи… Никогда раньше не была знакома с писателем! Да еще таким, что сочиняет драмы.
– Драмы о грешной жизни, – пряча усмешку, пояснил Алексей. – Мое имя – Мелентин, Мелентин из Эвбеи. Слыхала, наверное?
– Может быть, и слыхала. – Девушка взглянула на протокуратора с интересом. – Только забыла. Ничего! Ты ведь мне о себе напомнишь, правда?

Столь бурной очи Алексей не помнил уже давно! Сладенькая оказалась настолько изобретательной и ненасытной, что молодой человек и сам, забыв обо всем, полностью поддался ее напору, да так, что очнулся лишь утром, когда первые лучи солнца уже стучались в небольшую каморку грешницы, уже проникали юркими светящимися полосочками сквозь закрытые ставни.
Ну и ночь… А девушка! Да уж, пожалуй, она полностью оправдывала свое прозвище. Великолепно сложенное тело с золотистой, чуть смугловатой кожей, упругая грудь с бархатисто‑твердыми коричневыми сосками, стройные бедра, томный, по первости нарочито скромный взгляд, стыдливо опущенные ресницы… «Ну вот, здесь я и живу… иногда». А – почти сразу же – бурный взрыв страсти! И сброшенная на пол одежда, и ласкающие, нежные руки, и блеск в черных торжествующе‑наглых глазах. Да, в этих глазах было желание, огромное, всепоглощающее желание… одно. И еще – кураж.
– Ты что, уже собираешься уходить? – приоткрыв глаза, сонно спросила Сладенькая. – Рано!
– Но есть еще дела…
– Никакие дела никогда не заменят страсти! – убежденно отозвалась девушка, и Алексей, погладив ее по плечу, поцеловал в губы.
– Ты поможешь мне закончить мою драму?
– Помочь? – Марина потянулась, ничуть не стесняясь, да и чего уже было стесняться, и уж тем более – кого? – И как это я смогу тебе помочь?
– Я давно уже ищу в этом городе сад наслаждений и томного изысканного порока! Знаю, что такой есть.
– Знаешь? Откуда? – быстро сбросив остатки сна, переспросила Сладенькая.
– Один рыцарь, шевалье из Авиньона, как‑то рассказывал мне.
– Болтун! Ох уж болтун. Его же наверняка предупреждали… Хотя… думаю, ему было о чем рассказать!
– О да! Таинственный сад! Бесстыдные росписи на стенах, обнаженные красавицы со скрытыми вуалями лицами.
– Да… твой приятель там точно был.
– Вот и мне бы хотелось. Очень!
Сладенькая окинула протокуратора быстрым подозрительным взглядом, впрочем, тут же хихикнула:
– Ты смешной… Впрочем, эта бородка тебе идет! Долго ты еще пробудешь в городе?
– Думаю, что не очень. – Грустно вздохнув, молодой человек развел руками. – Увы, дела требуют моего возвращения.
– Но пару недель еще пробудешь?
– Скорее всего…
Марина выбралась из постели и, подойдя к окну, распахнула ставни, подставляя жарким солнечным лучам свое великолепное тело. Темные волосы ее, обрамленные золотистым сиянием, казались сейчас нимбом.
Подойдя, Алексей обнял девушку за талию, погладил по плечам и спине. Сладенькая изогнулась, как кошка, и, томно вздохнув, прошептала:
– О, друг мой, не стой же, не стой…
Протокуратора не нужно уже было просить… Наклонившись, он лишь прошептал:
– Так как же с волшебным садом?
– Постараюсь тебе помочь, – чуть слышно отозвалась Марина.

Она не соврала, действительно помогла, только не в тот же день и не сразу, а… А точно тридцатого мая, тридцатого мая тысяча четыреста пятидесятого года. В тот самый день. Предупредила заранее, еще за неделю – они еще пару‑тройку раз встречались в харчевне и в снимаемых девчонкой покоях.
– Ты, кажется, спрашивал про сад порока? Еще не раздумал?
– О нет!
– Веди себя соответствующе, я за тебя поручилась.
– О звезда моя! Ты могла б этого и не говорить!
– Запомни, ты вряд ли встретишься там со мной – таковы правила. Но мои подруги – ничуть не хуже, уверяю тебя.
– Скорей бы!
Протокуратор тщательно подготовился к визиту, заранее пошив пестрый европейский костюм из дорогих разноцветных тканей. Примерно такой же, какой был на нем и тогда. Ближе к вечеру Алексей сбрил бородку, переоделся и, набросив сверху плащ, отправился навстречу тому, чего так долго ждал.
Надо сказать, долго его не мурыжили – не было никаких таинственных незнакомцев, повязки на глазах, сада. Сладенькая лично встретила его у Амастридского форума и быстро провела в нужное место. Да, садом все же пришлось пройти… скорее даже – огородом – мимо грядок с какими‑то растениями, мимо колодца, мимо беспорядочно разбросанных тут и там деревянных труб.
Пока шли, как раз и стемнело, и Сладенькая, остановившись у неприметной калитки в сплошной, сложенной из серого камня стене, мечтательно посмотрела на звезды:
– Чудный вечер. Ах, как я его ждала! Подожди меня здесь.
Она исчезла и отсутствовала минут пять, а может, и чуть больше, потом протокуратор наконец услышал, как скрипнули петли.
– Входи. Надеюсь, ты не забыл взять с собой деньги?
– Нет, не забыл.
– Отдашь привратнику некоторую сумму. Он скажет.
Взяв приятеля за руку, Марина провела его за собой в гулкую полутемную залу с расписанными непристойностями стенами и уходящим в темноту потолком. Привела и, оставив у широкой каменной лавки, скрылась за тихо шуршащей портьерой.
Заплатив, Алексей услышал лишь одно слово:
– Ждите.
И, готовясь к ожиданию, уселся на лавку. Разные мысли роились сейчас в его голове: вот как раз сейчас он и близнецы – Лука с Леонтием – встречаются у ипподрома. Едут… Или – уже идут по саду? Очень может быть…
– Идемте, господин!
Протокуратор вздрогнул, услышав в полутьме тихий женский голос. Из‑за портьеры выскользнула рука… поманила…
Там, в другой половине залы, был все тот же полумрак… Шевельнулись, пробежали какие‑то тени… И вдруг вспыхнули свечи! Так ярко, что Алексей на миг прикрыл глаза… а когда открыл, увидел перед собой семь прекрасных девушек, обнаженных, с закрывающими лица вуалями. Две – ослепительно беленькие, трое – смуглявые и еще две – негритянки с голубовато‑антрацитовыми телами.
– Выбирайте любую, господин, – подойдя, прошептал привратник – высокая, затянутая в хламиду с опущенным капюшоном фигура. – Хозяин желает познакомиться с вами… Но не сейчас, позже.
Ага, желает… Ну конечно же не сейчас – сейчас он пристально наблюдает за вошедшей компанией сотрудников сыскного секрета – близнецами и их начальником, протокуратором Алексием Пафлагоном… которому сегодня суждено умереть. Умереть, чтобы своей смертью спасти Луку, спасти Ксанфию с Арсением и – даст Бог! – спасти город.
– Вот эта… – пройдясь мимо девушек, молодой человек взял за руки среднюю – смуглянку с золотисто‑точеным телом.
– Зови меня Карией, господин, – грациозно повернувшись, девушка повела посетителя за собой, за колоннаду, в небольшую дверь, по гулкому коридору – в комнату, альков, забранный нежно‑зеленым струящимся шелком. Нет, на этот раз никаких мальчиков не было, как не было и лишних дев – только Кария… И две восковых свечи… Истекающая благовониями курильница. Широкое ложе…
– О господин мой… Погладь меня! – потянув за собой Алексея, девушка повалилась на ложе. – Ласкай все мое тело… Гладь меня по спине…
Кария перевернулась на живот, и молодой человек, прислушиваясь к любому, раздающемуся снаружи шуму, прикоснулся рукой к теплой шелковистой коже юной красавицы.
– Так… так… – прошептала та. – О как мне приятно быть сейчас с тобой, господин… Теперь погладь мой животик… Грудь… Пупок… Ниже… О господин! Позволь, я раздену тебя!
Ну конечно же Алексей не смог устоять – а кто смог бы? Их тела сплелись на широком ложе, сплелись в единое целое, в единый пульсирующий узор, узор любви и неги…
– О господин мой. – Кария отдышалась и теперь уже сама принялась ласкать партнера. – Не торопись. У нас впереди целая ночь!
– Поистине сказочная…
Чу! Снаружи, в коридоре вдруг послышались чьи‑то торопливые шаги. Алексей напрягся, прислушался… Показалось? Нет, вот опять!
– Что с тобой? Почему ты…
– Мессир Франческо звал меня сегодня к себе, – негромко произнес молодой человек.
– Сам мессир?! Но он же обычно…
Приподнимаясь, девушка бросила быстрый взгляд на висевший на стене гобелен. Знакомая штука. Во‑он у того монстра, посередине, вместо глаз – дырки. Хороший коврик, удобный… Только мессир Франческо сейчас прячется за другим ковром!
Алексей усмехнулся – похоже, он не зря поставил на Сладенькую! Похоже, ее рекомендация стоила здесь многого, и…
Чьи‑то быстрые шаги вдруг раздались в коридоре… Чьи‑то крики. Вопль!
– Я пойду… Нехорошо заставлять ждать… Я скоро!
– Не беспокойся, я никуда не уйду, милый!
Ага! Топот!
Проворно натянув одежду, протокуратор выскочил в коридор и побежал на шум, с удовлетворением услыхав знакомые голоса близнецов.
– Опасность, Алексий! Мы раскрыты!
– Лука? Что случилось?
– Нас сейчас чуть не убили! Леонтий побежал за подмогой… Все ж таки не зря мы взяли с собой целый отряд. И как только их не заметили?
Снизу, с лестницы, донеслись шум и крики.
А протокуратор уже притаился у самой двери!
– Ты разрешишь мне уйти, Мелентин? – Ага! Это спросила Сладенькая! Спросила того, кто сегодня должен был умереть.
– Мелентин? Гм… конечно.
– Тогда пусть он погасит свечу. На миг.
– Погаси, Лука.
Девушка выскользнула в коридор. Пропустив ее, Алексей тут же рванул в комнату и укрылся под ложем… Благо пока было темно.
Рядом, в коридоре, снова послышались крики и топот множества ног. Ярко вспыхнул факел.
– О, это уже наши! – усаживаясь на ложе, произнес кто‑то, по всей видимости – Лука или Леонтий. – Ну, как там?
– Никак не можем найти хозяина… Кстати, знаешь, кто им оказался? Некий Франческо Чезини!
– Франческо Чезини? Мессир?
Так!
Пора!
Высунув руку, Алексей дернул сидевшего на ложе Луку за ногу – тот упал. Зашипел выпавший у него из рук факел… Погас…
И тут же просвистела стрела!!!
Протокуратор выскочил из‑под ложа…
– Скорей! Он там, за портьерой… Лука, Леонтий, скорей! Держите его, держите.
Близнецы бросились к гобелену, Алексей же взглянул наконец на труп… свой собственный, быстро коченеющий, труп с пробитым арбалетным болтом…

Глава 15
31 мая – 1 июня 1450 г.
Константинополь

Сок уже лился широким потоком, и винные кубки
Стали, как в море ладьи, плавать по сладким струям.
Агафий.
Виноделы

…Сердцем!
Дотронувшись до мертвого тела, Алексей вдруг почувствовал исходящий от него нестерпимый жар и тут же отдернул руку. Труп нагревался, как печка, как паровая батарея, нагревался… чтобы вспыхнуть жуткой сверхновой звездой… вспыхнуть и исчезнуть, словно бы никогда и не было!

Содержателя притона так и не поймали, так же, как и в прошлый раз, ему удалось скрыться. То ли люди протокуратора не слишком тщательно организовали захват, то ли у мессира Чезини нашлось слишком много помощников. Скорее – второе.
Придя в себя после исчезновения трупа, Алексей выскочил в коридор, первым делом приказывая не трогать девушек… такие уж это были девушки, которых ну никак нельзя было арестовать, а лучше разогнать по‑тихому, столь же ненавязчиво установив наблюдение.
– Алексий, тут еще содомиты, парни! – углядев начальство, подлетел с докладом запыхавшийся Лука.
Живой! Кудрявый! Озабоченный! Черт… Главное, что жив, жив!
– Содомиты? А пиками их… Э нет, стой, стой! Не трогать ни в коем случае – это все сынки важных господ! Вежливо установить личности и выпроводить.
– Леонтий как раз этим и занят.
– Ну, Леонтию верить можно… Скажи, пусть всех задержит, я поговорю с каждым… и с каждой…
Впрочем, «с каждой» не удалось – Сладенькой давно уже и след простыл, ох и ушлая же оказалась девка… Однако протокуратор знал, где ее искать.
Они провозились в притоне до самого утра и даже еще пару часов после восхода, покуда не удалось хотя бы приблизительно прикинуть, кто есть кто в этом царстве похоти и разврата.
– Алексий, там буянит один. – Подойдя, Леонтий тронул начальника за рукав. – Взглянул бы.
– Посмотрим. – Кивнув, протокуратор быстро спустился по лестнице вниз и, миновав залу, следом за подчиненным вошел в затянутый парчовыми шторами альков, ярко освещенный солнцем сквозь распахнутое настежь окно.
Буян – крепенький кудрявый мужичок лет сорока, с приятным, тщательно выбритым по последней бургундской моде лицом и жуликоватым взглядом карих, блестящих под тщательно выщипанными бровями глаз – ругался в адрес схвативших его воинов самыми гнусными словами, в которых даже привыкший к разного рода колхозным выражениям Алексей мог бы почерпнуть много для себя нового.
– Повторите‑ка это выражение, уважаемый! – немного послушав, вежливо попросил он.
– Что? – удивленно обернулся буян.
– Ну вот то, что вы только что произнесли. Весьма любопытно послушать.
Буян вдруг расплылся в ухмылке:
– Ба! Какие люди! Сам господин протокуратор. Как видно, вам надоела ваша должность. Слишком уж хлопотная, а?
– Оставьте нас, – быстро распорядился Алексей. – Думаю, один на один мы поговорим куда более спокойно.
– Вот именно, господин протокуратор! Вот именно. Хочу сразу заявить – все, что здесь сейчас произошло – есть полнейшее беззаконие и произвол!
– Хорошими же словами вы обзываете постановления базилевса, господин Аридос. – Дождавшись, когда воины во главе с Леонтием покинули альков, Алексей уселся на обтянутую голубым бархатом скамеечку. – Правда, я что‑то их не очень‑то запомнил.
– Вот и нечего запоминать! – быстренько пробормотал задержанный. – Совершенно, знаете ли, незачем. Кстати, если позволите, я оденусь?
– Да, конечно, конечно.
Сего уважаемого господина – Мелоса Аридоса, чиновника немалого ранга – доместика и зампротокуратора коммеркиариев, Алексей несколько раз видел во дворце императора и, кстати сказать, вполне ожидал встретить его здесь, имелись к тому агентурные данные. И хорошо, что встретил, очень хорошо…
Аридос быстро накинул на нижнюю шелковую тунику верхнюю – длинную, из плотной золоченой парчи с голубыми и малиновыми узорами, после чего снова почувствовал себя куда более уверенно и даже ухмыльнулся:
– Ну, господин протокуратор? Собираетесь вести меня в тюрьму? А позвольте спросить, за что? За то что я, будучи свободным от службы, просто зашел пообедать в заведение… гм… известного нам господина? О, здесь подают чудесную жареную камбалу, прямо‑таки тает во рту, просто не могу ее есть где‑нибудь в другом месте. Не то, знаете ли! Совсем не то.
– А ели вы ее вместе с теми двумя мальчиками… на этом вот ложе?
– Мальчики? Ах, эти… Это мои племянники! Славные ребята. Как было не угостить? Напрасно, напрасно, вы собираетесь меня в чем‑то обвинить, совершенно напрасно!
– Я вас в чем‑то обвиняю? – Алексей вскинул глаза. – Вам показалось, господин Аридос. Уверяю вас, показалось! Мы просто мило беседуем, разве не так?
Доместик недоверчиво прищурился:
– Мило беседуем? Ах да, да… именно так и есть. Надеюсь, ваши люди не будут чинить препятствий к моему э‑э‑э… к тому, чтобы я мог покинуть это местечко? И так уже, знаете ли, задержался. Дела!
– Конечно же никто вас не держит! Идите, господин Аридос. Идите, идите.
– Что, даже и спрашивать ни о ком не будете? – на пороге обернулся доместик.
– А зачем? До свидания, уважаемый господин, рад был свидеться!
– Я… гм‑гм… тоже. Прощайте.
Проводив несколько опешившего господина Аридоса самой радушной улыбкой, Алексей, едва чиновник вышел, тут же подозвал Леонтия и Луку:
– Мальчиков‑содомитов немедленно допросить, к Аридосу – соглядатаев!
– Уже приставили!
– Отставить! Не сейчас. После, не торопясь, у дома… Взять в полную разработку и следить за каждый шагом. Кого искать, знаете?
– Чезини, – ухмыльнулся Лука. – А девчонок‑то мы, верно, зря отпустили?
– Не зря. – Протокуратор неожиданно потянулся и, встав на ноги, подошел к окну, выглянул. – День‑то какой хороший сегодня, а? Славный, славный денек… Как здесь закончите – все по домам, отдыхать.
– А Чезини?
– Чезини найдем. Никуда не денется.

На ватных негнущихся ногах Алексей подходил к утопающему в зелени особняку с видом на Влахернскую гавань. Беленая ограда, сад, мраморные ворота с решеткой… Жаль вот только слуг пока так и не наняли – приходилось самим открывать. Там вот, слева, такой тайный засов, только протянуть руку – и щелкнет пружина… ага, вот… щелкнула.
Отворив ворота, молодой человек тут же запер их за собой и по неширокой, посыпанной сверкающим белым песком дорожке зашагал к дому. Мимо олив и акаций, мимо голубых, алых и желтых цветов, мимо наполненного водою небольшого бассейна… в котором плескался шустрый востроглазый мальчишка лет шести… Арсений! Сын! Отрубленная голова которого… Брр! Нет! Нет! Не бывать этому!
Передернув плечами, Алексей присел на корточки у бассейна и негромко позвал:
– Сенька! Привет!
– Ого, батюшка! – Выскочив из бассейна, мокрый ребенок подбежал к протокуратору и обнял за шею. – Батюшка, а матушка говорила – вы меня в школу отдать надумали? Так?
– Так, Сенька.
Слезы застилали глаза…
– Так вы покуда не отдавайте, ладно? Вот, когда Аристарха отдадут в ученье, так и вы меня… Ладно?
– Ладно… Аристарх, это кто?
– Да так, мальчик один, мой друг. Мы вчера вместе корабли в пруду запускали, весело! Ой, матушка, матушка! – вырвавшись вдруг из отцовских объятий, Сенька пустился бегом к крыльцу, углядев спускающуюся в сад Ксанфию.
– А батюшка разрешил не учиться!
– Как это – не учиться? Да что ты такое говоришь, Арсений? Что же, неучем теперь тебе быть?
– Так ведь батюшка же сказал!
– Я вот сейчас задам этому батюшке! Мало не покажется… Эй! Ты чего там сидишь? Вот так всегда – явится со службы к утру, и даже жену не поцелует!
Ксанфия… Алексей не верил сейчас своему счастью. Счастью, к которому так долго шел!
Ксанфия… Золотом сияли локоны, улыбались глаза, синие и глубокие, словно море. Тонкая приталенная туника нежно‑голубого шелка, озорно выглядывая из‑под строгой темно‑сиреневой столы, будто бы подмигивала, подмигивала с этакой вот фривольностью, словно намекала – а ну‑ка, сними меня, да поскорей!
– У тебя новая туника, жена моя?
Обняв супругу, Алексей с жаром поцеловал ее в губы.
– Новая? Да ей сто лет в обед! Ты на солнышке случайно не перегрелся?
– Перегрелся. – Молодой человек улыбнулся. – Конечно, перегрелся, не видно, что ли? Пойдем‑ка скорей в дом, в спальню. Сенька, беги в бассейн!
Властно взяв супругу за руку, Алексей повлек ее вверх по широким ступенькам крыльца. И снова остановился. Обнял, поцеловал…
– Подожди, – прошептала Ксанфия. – Я кликну няньку…
Явившаяся на зов нянька – Алексей давно уже и забыл про нее – увела ребенка обедать. Супруги переглянулись и, не сговариваясь, расхохотались:
– Экий у нас сын, к учебе не радостный!
– А кто к ней радостный?
– Кстати, ты говорил сегодня с учителем?
– Говорил…
– И что?
– Мест нет.
– То есть как это – нет? Ты, верно…
– Потом объясню! – Алексей вдруг подхватил жену на руки, понес… в дом, по лестнице… в опочивальню.
– Ой, дурачок! Пусти! Ну пусти же…
– Пущу…
Протокуратор осторожно поставил супругу на ноги рядом с ложем. И тут же, обняв, расстегнул на плечах серебряные застежки. Тяжелая стола упала на пол, оставив молодую, обворожительно красивую женщину в одной узкой полупрозрачной тунике, ничего толком и не скрывавшей… наоборот – подчеркивавшей.
Ксанфия даже покраснела, чего давненько уже за нею не замечалось:
– Ты так на меня смотришь, словно не видел целый год!
– Год? А может, больше?
Схватив жену в охапку, Алексей принялся целовать ее с таким жаром, какой сделал бы честь амплуа любого героя‑любовника. Правда, в отличие от последнего, протокуратору не нужно было изображать чувства. Они и так были искренними.
Какое же это счастье ощущать знакомые изгибы тела любимой женщины! Ласково гладить ее, целовать, чувствовать под тонкой тканью быстро твердевшую грудь… И зачем тут ткань, туника? Снять, скорее же, снять!
И снова целовать супругу – нагую прекрасную фею! И сбросить одежду… И упасть на ложе вдвоем… О наслаждение!

– Ты какой‑то странный сегодня, – глядя в окно, тихо сказала Ксанфия. – Не то чтобы ненасытный, хотя и это есть… Но… Помнишь, мы когда‑то были в твоей земле? В очень странном и забавном мире с самобеглыми колясками, говорящими головами в ящиках и прочим?
– Это мой мир… Отвергнувший меня мир. Я тебе о нем рассказывал.
– Да. И мне почему‑то кажется, что ты там опять побывал!
Протокуратор посмотрел на жену и, улыбнувшись, нежно провел рукой по бедру:
– Так бы тебя и съел, люба!
– Так что же лежишь? Ешь!

На следующий день Алексей отыскал Сладенькую, точнее сказать, она сама явилась ему на глаза все в той же харчевне. Сидела – еще и вечер толком не начался, – словно ждала специально. И была серьезной, как никогда. И подошла первой – закутанная в темное бесформенное покрывало фигура. И посмотрел бы – да не узнал.
– Не знаю, кто ты на самом деле, Мелентин, – усевшись за стол напротив протокуратора, девушка сбросила с головы покрывало. – Но догадываюсь…
– И кто же? – пряча усмешку, Алексей жестом подозвал служку, попросив второй бокал для вина.
– Ты – хороший человек, – неожиданно заявила Сладенькая. – Поверь, я повидала всякого отребья и разбираюсь в людях.
– Ну если сравнивать с отребьем… Пей!
– Я не хочу быть сегодня пьяной. Спасибо, что тогда отпустил.
Протокуратор посмотрел девушке прямо в глаза – нынче скромные, с трепещущими, словно у невинной еще старшеклассницы, веками – и тихо спросил:
– Что ты хочешь?
Марина‑Гликерья вздрогнула:
– Я?!
– Ну да. Это ж не я к тебе подсел!
– Хозяин сказал – ты обо мне спрашивал.
– Ага… и ты тут как тут – нарисовалась. Ну! Говори же свою просьбу!
– А ты – хитрый, – чуть помолчав, призналась Сладенькая. – Нет, в самом деле – хитрый. Ишь, как все повернул.
– Да бог с тобой!
– Ладно, – решительно отхлебнув из бокала, девушка вытерла губы ладонью. – Есть один человек. Его вчера взяли.
– Взяли? А я‑то тут при чем?
Марина фыркнула:
– Вот только не надо мне рассказывать сказки, ладно? Как будто я не видела, что произошло в… ну ты знаешь где. Так как, поможешь?
– Что это за человек? – вместо ответа поинтересовался протокуратор.
Сладенькая оглянулась, словно опасаясь кого‑то:
– Его зовут Игнатий Фламин!
– И кто это?
– Кто?! – Девушка по‑настоящему удивилась, даже вскинула свои тщательно выщипанные – ниточкой – брови. – Ты шутишь? Или и в самом деле не знаешь, кто такой Игнатий Фламин?!
– В самом деле…
– Ну ты и… А еще назвался писателем! Игнатий Фламин – это… это…

Упали розы в сентябре,
Упали розы…
И все равно приду к тебе,
И в твои грезы…

– Ну что, не вспомнил?
– Что‑то припоминаю… Игнатий Фламин – уличный поэт, так?
– Ха! Уличный поэт? Поэт с большой буквы! Актер, стихотворец, певец, философ… Впрочем, откуда власть имущим знать его песни – он поет не для них. Вот если б ты вышел на улицы вечером, где‑нибудь на Артополионе или у Влахернской гавани… Да хоть у Золотых ворот, у Амастрид – везде. Чьи песни поют рыбаки и землекопы? Чьи четверостишия, дразнясь, выкрикивают уличные мальчишки? Кто смело и открыто критикует любую власть?
– Ах вот оно что… – Протокуратор снова потянулся к кувшину, налил. – Значит, критиковал власть… И конечно же нарвался на соглядатаев базилевса?
– Нарвался… – подняв бокал с вином, Марина нервно повертела его в руках, а потом, так и не выпив, поставила обратно на стол. – Они не посмели схватить его при народе. Взяли ночью, дома… у ворот Святого Романа. Шакалы!
– У ворот Святого Романа, – запоминая адрес, негромко повторил молодой человек. – Шестнадцатый округ… угу… Что же он такого интересного пел, этот бард?
– Правильно – бард. Так когда‑то назвал его один странствующий рыцарь из Альбиона. – Сладенькая прищурилась и вдруг, с самым нахальным видом, напела:

Тиара над городом,
Тиара…
Тиара над вечным градом.
Генуэзцы торгуют рыбой,
Выловленной рыбаками,
Весьма недешевой рыбой,
Выловленной нашими рыбаками…
Базилевс – то ли слеп, то ль не видит…

– Ах, вот он какие песенки сочиняет?! – махнув рукой, воскликнул протокуратор. – Теперь понятно… Теперь припоминаю – подобное слышал и часто! Хм, интересно, чем же я могу помочь?
– Узнать, где его держат. И при случае передать весточку.
– Хорошо. – Алексей согласно кивнул и прищурился. – Но в ответ попрошу тебя об одной услуге!
– Мессир Чезини? – улыбнулась девушка.
– А ты не дура!
– Еще бы… Однако за Чезини могут и голову оторвать… Так что я ничего не скажу… ничего… Хочешь, прочту стихи?
– Прочти.

Плещется море,
Синее, синее море.
В гавани – корабли с парусами,
Белыми, как облака, парусами.
Плещется море,
Синее, синее море…

– Спасибо за вино, Мелентин… или как там твое настоящее имя? Впрочем, не суть… Прощай.
– Постой! – Алексей схватил девушку за руку. – Если что – где тебя отыскать?
– Я сама тебя найду… Когда буду знать, что делать.
Последняя фраза показалась протокуратору довольно странной. Интересно, что это значит «когда буду знать, что делать»?
– Ну, пусти же меня! Прощай. – Освободив руку, Сладенькая быстро пошла к выходу.
– Прощай, Марина, – улыбнулся ей вслед Алексей. – И спасибо за песню.

«Синее море». Так называлась таверна в гавани Феодосия! Расположенная у самых ворот, она оказалась уютной и не очень‑то людной, поскольку собирались там только свои, да посторонний человек и не зашел бы, бросив хотя бы один взгляд на завсегдатаев сего заведения! Контрабандисты, подозрительного вида купцы, не брезгующие пиратством, пробирающиеся к туркам ренегаты всех европейских наций, промышлявшие в гавани преступники, содержатели притонов, сутенеры и прочий сброд самого низкого пошиба. И такой сноб, как мессир Франческо Чезини, прячется там? Трудно было поверить, однако ведь и врать Сладенькой незачем. Она ведь надеется на помощь… она… или те, кто за нею стоит? Хотя Марина – девочка своенравная, умная, такой не больно‑то покомандуешь, не очень‑то подчинишь… если она сама того не захочет.
А «Синее море» – кстати, открывшееся недавно, наверное, года два назад – такое местечко, куда не очень‑то попадешь. Уж его‑то, протокуратора Алексия Пафлагона, тамошний народец знает в лицо – примелькался за долгие годы, будучи еще тавуллярием сыскного ведомства. Так вот, с размаху, в эту харчевню не явишься, даже хорошо замаскировавшись… Нужен кто‑то, кто‑то… Зевка! Зевгарий! Давненько уже протокуратор не использовал этого своего агента, нечистого на руку кудрявого парня с оттопыренными ушами. Зевка, конечно, пронырлив, ловок… Однако в гавани Феодосия – чужак. Никто ему там ничего стоящего не скажет, скорее, язык отрежут за слишком уж настойчивые расспросы. А Зевгарий, при всех его недостатках, ценный агент, рисковать бы им не хотелось. Послать других агентов, приказав Луке, Леонтию, Иоанну, Панкратию? Можно, конечно… Однако не хотелось бы подставлять ребят – слишком уж щекотливое дело, слишком уж высоки покровители у сбежавшего содержателя притона. Слишком! Нет, сам, только сам… Найти, найти кого‑нибудь, кто мог бы помочь. «Синее море», гавань Феодосия… Феодосия…
Ну конечно! Кого еще и просить, как не контрабандистов? Ту же Мелезию – интересно, как она там поживает?

В этот же день протокуратор отправился в Феодосийскую гавань. Полюбовался морем, покачивающимися на бирюзовых волнах кораблями и лодками, посмотрел, как ловят рыбу мальчишки, подкармливая многочисленных котов, и, повернув обратно к воротам, направился к неприметному двухэтажному домику – одной из многочисленных торговых контор.
Вежливо постучал и, дождавшись ответа, вошел. Сидевший внизу, в небольшой зале, служитель – молодой чернявый парень лет шестнадцати, увидев его, улыбнулся и, поздоровавшись, кивнул на лестницу, ведущую на второй этаж. Сидевшие на ней два дюжих молодца, старательно чистившие алебарды, увидев посетителя, тут же встали и вежливо посторонились:
– Прошу вас, господин.
Служитель – Фрол, так его звали – усмехнулся:
– Что‑то вы к нам зачастили, господин Алексий.
Зачастил?! Хм…
– Проходите. Мелезия, как всегда, наверху.

Сидевшая наверху, перед большим зеркалом, девушка с выгоревшими – специально, по моде, выгоревшими – на солнце волосами, старательно выщипывала брови. Увидев отразившегося в зеркале посетителя, шоколадно‑карие блестящие глаза ее повеселели.
– Снова к нам? Зачастил ты…
Зачастил?!
Подойдя к девушке, Алексей обнял ее и поцеловал в щеку:
– Ну здравствуй, Мелезия. Давненько тебя не видел!
– Ага, давненько. Вчера ведь только являлся!
– Ах да, да! – протокуратор ударил себя по лбу. – Совсем что‑то запарился в последнее время. Дни перепутал.
– Оно и видно, – улыбнувшись, Мелезия отложила в сторону бронзовые щипцы и, наконец, повернулась к гостю. – Ну что, помогла тебе вчерашняя маскировка?
– Помогла… Только не вполне. Ну да это мои дела.
– А я в них и не лезу. Ну, что встал? Садись, – девушка кивнула на стоявшую у стены лавку. – Говори, чего тебе надобно? Нет, ну вы подумайте только! – Она вдруг возмущенно фыркнула и рассмеялась. – Не последнего ранга чиновники шастают ко мне каждый день… и каждый день что‑то просят!
– А что, кроме меня еще кто‑то приходил? – усмехнулся гость.
– Не приходил, слава богу. Тебя одного достаточно. Ну? У меня мало времени.
– Ага, не все еще товары подделаны! Что на этот раз? Фальшивая парча? Выкованные на Артополионе мечи с клеймами миланских мастеров? Сработанные там же якобы немецкие латы, которые и пальцем можно проткнуть?
– Ну знаешь!
– Ладно, ладно, я не за этим. Нужен человек. Местный, желательно примелькавшийся… верный… Я имею в виду – тебе верный. И не вызывающий в гавани никаких подозрений.
– Хм, человек. – Мелезия хмыкнула. – Люди всем нужны!
– Только не говори, что у тебя их нету.
– Не скажу… Намекни только хотя бы – зачем.
– Кое‑что выведать. Таверну «Синее море» знаешь?

Ближе к вечеру протокуратор сидел в небольшом садике, во дворе одного из доходных домов на тихой, усаженной тенистыми платанами, улочке близ площади Быка. В этом доме руководство сыскного ведомства снимало на подставных лиц парочку конспиративных квартир. Экономили на каждой мелочи, и снятые квартирки располагались на последнем, шестом этаже, под самой крышей, так что даже и в не самые жаркие дни в них было самое настоящее пекло!
Естественно, Алексей предпочел дожидаться обещанного Мелезией «опытного человечка» в тенистом уютном дворике. С удобством расположившись на скамеечке близ самых ворот и делая вид, что увлеченно читает какой‑то длинный бумажный свиток, протокуратор с интересом всматривался в проходивших мимо людей. На первом этаже дома, как обычно, располагалась небольшая харчевня, вот туда‑то в основном направлялись посетители, пока что – еще не вечер! – довольно редкие.
Вот прошагали двое мастеровых, в засаленных фартуках и с клещами – кузнечные подмастерья‑техниты, – за ними, что‑то уныло бормоча себе под нос, прошествовал сгорбленный старик – по виду типичная канцелярская крыса, тавуллярий или хартофилакт‑архивариус. Потом прошмыгнул какой‑то мальчишка в штопанной на груди тунике – явно из тех, кому палец в рот не клади, – затем в воротах появились трое молодых людей, отчаянно спорящих об ангелах и бесах, за ними – еще один пожилой мужчина в синем плаще, дальше…
В общем, чем ближе к вечеру, тем харчевня становилась все более многолюдной. А обещанный Мелезией человек, между прочим, так и не объявился! Где‑то задержался? Забыл? Или – ищет протокуратора в доме?
Задумчиво потерев лоб, Алексей поднялся со скамьи и неспешно направился вдоль по аллее, намереваясь подняться через харчевню к себе наверх. Солнце уже клонилось к закату, и тени платанов и кипарисов словно черными шлагбаумами пересекали двор. Протокуратору почему‑то не хотелось наступать на тени деревьев – примета был плохая – и он смешно задирал ноги. Действительно, смешно – за кустами акации кто‑то тихонько засмеялся.
Алексей даже не оглянулся: смешно? Ну так смейтесь.
– Господин, – негромко позвали из‑за акации. – Меня послал к вам цирюльник Аким, спросить, будете ли вы стричься сегодня или, может быть, завтра?
Мимо как раз проходили азартно спорящие на религиозные темы парни.
– Какой еще цирюльник?
Протокуратор недовольно поворотился к акации… увидев вышедшего ему навстречу мальчишку – юркого, востроглазого, в короткой, заштопанной на груди тунике. Коричневые, с расцарапанными коленками ноги мальчишки были обуты в добротные башмаки мягкой козлиной кожи, на таком же, кожаном, пояске болтался небольшой кошель‑калита, спутанные темно‑русые волосы падали на глаза… Блестящие, острые, хитрые…
– Проходи, проходи, парень, не знаю я никакого цирюльника, – буркнул молодой человек и повернулся к харчевне.
Мальчишка, однако, не уходил, более того, нагнав протокуратора, нагло заглянул ему в лицо:
– Все же думаю, вы, верно, меня ждете.
Оглянулся и, чуть тише, добавил:
– Я от Мелезии, господин.
– От Мелезии? – Алексей расхохотался. – Значит, стало быть, ты и есть тот самый «опытный во многих делах» человек, о котором она говорила?
– Да. А вы – тот самый человек в красном плаще. – Парень улыбнулся. – Значит, мы друг друга нашли. Обговорим дела? Там, за кустами, есть скамеечка…
Протокуратор хотел было сказать какую‑нибудь колкость, но, подумав, придержал язык – все ж таки Мелезия не прислала б кого попало. Раз характеризовала сего вьюноша как человека знающего и опытного, значит, так то и есть.
– Что ж, пойдем, присядем.
Минут пятнадцать Алексей подробно растолковывал парню суть поручения, а также наставлял, как себя следует в «Синем море» вести, особо упирая на то, чтоб парнишка не сразу бросился задавать вопросы хозяину или служкам. Чтоб сначала посидел, присмотрелся, выглядел завсегдатаем, начал разговор издалека…
Мальчишка выслушал его добросовестно, не перебивая, а потом ухмыльнулся, смешно наморщив облупившийся на солнце нос:
– Как себя вести и кого спрашивать, я знаю. Того, про которого вы говорите, я и раньше в этой таверне видал.
– Вот как?!
– Так что не беспокойтесь, если он и сейчас там – узнаю. Где потом встретимся? Как передать?
Алексею понравилось: парнишка задавал вопросы быстро, коротко, по существу. Место, которое назвал протокуратор – у старого склада близ ворот, – отверг сразу же:
– Слишком безлюдно. Мы будем бросаться в глаза.
И тут же предложил для рандеву свое – с другой стороны ворот, в небольшом скверике:
– Там фонтан, и вечерами собирается приличная публика, не отребье.
– Ну, у фонтана так у фонтана. – Алексей махнул рукой и, уже простившись с мальчишкой, окликнул его у ворот: – Эй! Ты хоть имя свое скажи… мало ли.
– Ах да, забыл, – улыбнулся тот. – Авдеем меня кличут.
– Удачи тебе, Авдей.
– Не мне – вам, господин, – мягко поправил парень.
И тут сообразил! Да уж, судя по первой встрече, Мелезия и в самом деле прислала «опытного человечка».

Вернувшись к себе в контору, Алексей, как начальник, вызвал Леонтия и Луку – из всех сотрудников секрета только эти двое были более‑менее посвящены в ход операции с Чезини.
– А что ребята, есть у вас на примете какие‑нибудь девушки?
Усмехнувшись, протокуратор с хитрым прищуром оглядел удивленных вопросом парней. Оба высокие белокурые красавцы‑близнецы, каждый – кровь с молоком, обоим по двадцать лет, самое время жениться!
– Есть девушки, – пряча усмешку, отозвался Лука. – И даже – не какие‑нибудь!
– Сегодня вечером берите их в охапку и тащите к фонтану у ворот Феодосийской гавани.
– Приведем. Тут же рядом! И что нам потом делать?
– А что обычно. – Протокуратор покивал головой. – Целуйтесь, милуйтесь, дарите своим пассиям цветы, рассказывайте смешные истории, купите у разносчиков хорошего вина, мидий…
Лука шмыгнул носом:
– В общем, я так понимаю: ни в чем себе не отказывать на казенные средства, да? Слышь, брат, гуляем!
– Да, кстати, о средствах… – повернувшись, Алексей отпер собственным ключом запертую на небольшой навесной замочек шкатулку и, вытащив оттуда несколько мелких серебряных монеток, протянул парням. Усмехнулся этак сладенько, едко, глумливо даже: – Тебе, Лука, пять аспр… На вот, распишись в получении. И тебе, Леонтий, столько же! Ни в чем себе не отказывайте, гулеваньте!
– На пять‑то аспр!!! – ахнул всегда серьезный – в отличие от братца – Леонтий. – Боюсь, нам их и на вино не хватит, даже на самое дешевое.
Протокуратор захохотал:
– А вы что же, бражничать решили на казенные деньги? Нет уж, братцы… как бы своих не пришлось добавить. В общем, гуляйте себе у фонтанчика… желательно как‑нибудь этак оденьтесь… по‑маскарадному…
– Вроде как вчера?
– Вот именно. Дев своих предупредите, что, в случае чего, можете понадобиться…
– Ну наконец‑то дошло и до дела! – ухмыльнулся Лука. – Кого берем? Чезини?
– Соображаете… Человек он известный, скользкий, запросто может орать начать, звать на помощь, вырываться… Надо бы обойтись без всего этого.
– А куда его потом? Ну, когда схватим?
– К нам. Куда же еще‑то? Ну, по крайней мере – пока.
– Жаль, – искренне огорчился Леонтий. – А я‑то хотел предложить взять баркас или лодку. Отплыли бы подальше в море – кричи не кричи – ни до кого не докричишься.
– Лодку? – быстро переспросил Алексей. – Неплохая идея. Здесь как раз такой случай, когда «прямо шесть, кругом – четыре». Что, у тебя есть баркас?
– У приятеля есть. – Леонтий несколько замялся и покраснел.
– Ага, говори‑говори! – тут же поддел его брат. – Так прямо и скажи – у зазнобы твоей, у молодой вдовицы, чай, не один баркас имеется.
– Ладно тебе заедаться‑то!
– Цыц! – строго прикрикнул на подчиненных протокуратор. – Значит, хозяйка баркаса… баркасов… твоя, Леонтий, пассия, так?
– Ну верно, так, – опустив голову, пробасил сыскарь. – Очень хорошая женщина.
– Да кто б спорил? Я вот уже тоже чувствую, что хорошая… Разве может быть плохой хозяйка баркаса… баркасов… А сколько всего у нее этих самых баркасов, если не тайна?
– Всего пять. И еще одна совсем небольшая лодочка. Она их в аренду сдает, а лодочку при себе держит.
– В аренду… – задумчиво протянул Алексей. – Арендатора и пошлет?
– Брата.
– Предупреждаю, человек должен быть неболтливый, надежный.
– Неболтливый, надежный, – тут же заверил Леонтий. – Нем, можно сказать, как рыба. Не подведет!
– Пусть держится… гм‑гм… А сразу же у первого причала! Прямо у мостков… товар какой‑нибудь для виду пусть в баркасе держит, ну или там рыбу…
– Сообразим…
Алексей вовсе не зря выспрашивал сейчас про баркасы и их хозяйку. Что‑то не помнил он такой подруги Леонтия по прежним своим временам… по временам своей прежней жизни… или не жизни… Хотя, может, Леонтий просто не хвастал, он ведь, вообще, по жизни молчун… тем более, после смерти брата. Брата… Вон он, брат‑то – Лука! Сидит, ухмыляется… Господи! Значит, можно все изменить! Значит, можно…

Вечером Алексей с видом праздного зеваки прогуливался по скверу ввиду гавани Феодосия. Чуть слышно журчал фонтан, в его струях отражалось оранжевое солнце. Истошно орали многочисленные продавцы жареной рыбы и снующие под ногами дети. Кажется, последние играли в «казаки‑разбойники», точнее, в византийский аналог этой увлекательной и шумной игры.
– Лови! Лови Феодора! Вон он, хватай!
Ушлый Феодор – темненький востроглазый мальчуган лет десяти, – выбежав из‑за деревьев, нырнул стоявшему у фонтана протокуратору прямо под плащ, где и затаился, пропищав – «дяденька, не выдавайте, ладно?».
Алексею, конечно, очень хотелось ухватить нахаленка за ухо, но… пожалел он его, что ли… да нет, не пожалел, просто больно уж забавный вид был у преследователей Феодора, хотелось посмотреть, что будет дальше? А что еще делать‑то, чем ожидание скрасить?
– Сиди уж, – с ухмылкой прошептал протокуратор. – Вот уж поистине: наглость второе счастье.
Он так и застыл у фонтана, не шевелясь, пока вокруг носились недоуменно орущие сорванцы. А когда те унеслись в сторону, мальчишка тоже выскользнул, убежал. Правда, поблагодарить не забыл:
– Спасибо, дяденька!
Алексей сплюнул – надо же, вежливый. Тоже еще, племянничек отыскался…
Немного погодя дожидаться появления Авдея стало куда веселее – у рядов торговцев возникли, наконец, две молодые пары – близнецы со своими пассиями. Рядом с Лукой (или Леонтием, издалека было не разобрать) стояла юркая совсем еще молоденькая девчушка, на вид, наверное, лет пятнадцати, довольно‑таки миленькая, с совсем еще невинным детским лицом и наивным взглядом. Явно уж не вдовушка. Не хозяйка баркасов. А значит, это Лука с нею. Ну, Лука, отыскал себе детский сад, извращенец! Впрочем, замуж в здешние времена девчонки выходили рано, лет в двенадцать‑тринадцать. Потом быстро рожали целую кучу детей, из которых три четверти умирало еще во младенчестве, и годам к сорока превращались в изможденных жизнью старух с вялыми морщинистыми лицами. Такова уж была тут женская жизнь, хотя далеко не у всех – бывали и редкие исключения.
А красивая все ж таки девочка у Луки! Ишь, как мило щурится от солнца, смеется… дите еще совсем, мамина или папина дочка. Зайчик, ути‑пути…
А вот у Леонтия, сразу видно – матрона! Истинная вдова, хозяйка баркасов. Высокая, далеко не худая, с красивым, но несколько жестким лицом, как у любой, привыкшей повелевать женщины. На вид не такая уж и старуха, вряд ли больше тридцати. Видная такая женщина, настоящая мадам, из тех, кто коня на скаку остановит и в горящую избу войдет – пьяного мужа за шкирку вытащит. Этакая белокурая Жизель, говоря словами из старого фильма. Огонь‑баба! Не то что у Луки – детеныш. Красивый, правда, детеныш, веселенький, да… Что и говорить – зайчик.
Пойти, пожалуй, и познакомиться? А почему бы и нет! Скверик приятный, от родного присутствия недалеко, можно сказать, почти рядом, узнает кто, так и не беда – что, нельзя уж и прогуляться после работы, фонтаном полюбоваться, подышать свежим воздухом? В конце концов – вина с жареной рыбой выпить, вкусное, наверное, здесь вино продают – публика‑то сплошь порядочная, чинная.
– Вечер добрый, друзья мои! – подойдя ближе, галантно раскланялся протокуратор.
– Добрый! Филомена, вот познакомься, наш… гм… хороший друг! – представил свою спутницу Леонтий – теперь уж ясно было видно, что Леонтий, Алексей давно уже вблизи близнецов не путал. Леонтий… Ага… Представил… Вот этого вот наивного голубоглазого зайчонка?! Это что ж, вот она и есть «хозяйка заводов, газет, пароходов», точнее сказать – баркасов. Но ведь с арендаторами управляться – это характер нужен, характер!
Ну ничего же себе! Вот уж не угадал.
Торопливо назвавшись, протокуратор рассеянно кивнул обоим девчонкам – и этой юной баркаснице, и бой‑бабе Луки. Ту звали Феодосией.
– Ну как? – чуть отойдя в сторону, одними губами спросил Лука.
– Пока спокойно все. Понадобитесь – дам знать. Девок своих предупредите, мол, на дежурстве, так, мало ли…
– Предупредить? Уже!
Обе пары и Алексей подошли к винным бочкам, укрепленным прямо на телегах, запряженных осликами и лошадьми.
– Прошу сюда! – углядев будущих покупателей, заблажил ближайший торговец. – Не пожалеете, у меня настоящее родосское!
Пассия Леонтия, юная «ути‑пути» Филомена, оказалась у продавца первой:
– А ну‑ка плесни на пробу!
– Пожалуйста, уважаемая. Пей на здоровье!
Торговец – коренастый, до самых глаз заросший бородой мужичага самого разбойничьего вида – ловко налил вина в небольшую глиняную чашечку‑пробник.
Филомена осторожно хлебнула… побулькала вином во рту… и с отвращением сплюнула наземь:
– Это, что, родосское вино? Ты кому мозги трешь, борода многогрешная?! Мне что, кликнуть смотрителя?
Сжав губы, девушка поперла на опасливо попятившегося продавца, словно танк на вражескую пехоту. Пусть маленький, но все же – танк.
– И по сколько у тебя кружка, черт сиволапый? А? Небось две аспры?! Совсем страх потерял и остатки совести? Скандала хочешь? Сейчас получишь!
Филомена бросала слова, словно кирпичи, и все – в морду незадачливого торговца. Вот вам и зайчик!
– Ладно, ладно, госпожа… – испуганно оглядывался бородач. – Ты это… ты не кричи. Я цену сбавлю! А вино это мне за родосское и продали. Прям с корабля. Измаил‑купец продал.
– А ты не покупай всякую бодягу у турков! По аспре за три кружки – и разошлись.
– По аспре?! За три?!
– Не хочешь, как хочешь. Придется уж идти за смотрителем.
– Эй, эй, госпожа, подожди… Согласен! Согласен.
– Согласен он, – презрительно усмехнулась Филомена. – Скажи спасибо, что мы согласны!
– Спасибо, любезная госпожа!
– Вот то‑то же!
Пока девушка препиралась с торговцем, пока пили вино, ели жареную рыбу, смеялись – не заметили, как уже начало темнеть, а с наступлением темноты, по указу базилевса, закрывались все питейные заведения… Нет, ну, конечно, не все, далеко не все и очень даже не все. Кто хотел – тот всегда находил. Но – по закону если, так должны были закрываться. Засобирались и продавцы. А гонец, Авдей, все не шел.
Опять прошмыгнули мимо мальчишки. Немного подумав, Алексей отошел в сторону, к раскидистому платану с широким узловатым стволом, и подозвал одного из ребят. Того самого, ушлого…
– Аспру заиметь хочешь?
– «Беленькую»?! – не веря своему счастью, восхищенно переспросил пацан. – Конечно хочу. Давайте!
– Ишь, быстрый какой… То есть сейчас и посмотрим, какой ты быстрый! Таверну «Синее море» знаешь?
Быстро растолковав мальчишке, кого в «Синем море» искать, протокуратор снова направился к своим младшим коллегам. Смеркалось уже, собравшийся у фонтана народ расходился. Порядочные, законопослушные люди в такое время обычно отправлялись домой, спать, все же остальные – явное большинство – шатались по улицам и дальше, не обращая особого внимания на редкую ночную стражу, искали тайно работающие по вечерам кабаки. Впрочем, чего им было искать‑то? Все знали, все ведали… Смотритель набивал мошну, а все страждущие могли спокойно просидеть всю ночь за любимым пойлом.
Алексей хмурился – похоже, и второй посланец пропал. Ой, нехорошее дело!
– Дяденька!
Ага, вот он! Явился‑таки.
– Давай аспру!
– Сначала расскажи, что узнал?
– Парня того, что ты спрашивал, в подвале держат.
– Как это в подвале? – изумился протокуратор. – В каком?
– В каком, в каком… В каком вино держат. Вот.

Они подобрались к таверне скрытно, в наступившем полумраке это оказалось сделать легко. Вид – слегка подгулявших иностранцев – вызвал у хозяина корчмы полное доверие. Да, девушек пришлось отправить по домам – для этой цели парни заранее предусмотрели лошадей и слуг. Да, конечно, имперские нравы за последние два столетия сильно изменились – и гуляющие на улице женщины в красивых платьях – даже вечером! – уже мало кого шокировали, кроме разве что совсем уж заскорузлых ортодоксов, с упорством, достойным куда более лучшего применения, обличавших падение морали и нравов. Однако женщины в ночной корчме – это уже был перебор, даже вот здесь и сейчас.
– Что угодно милостивым господам? – Похотливого вида толстяк с редкими кошачьими усиками и бородкой – хозяин таверны – расплылся в улыбке, не забыв тут же предупредить о том, что расценки в это время повышены в два–три раза. – Что поделать, господа, риск! Да вот и с освещением придется уж потерпеть. Не хочу, знаете ли, привлекать излишнего внимания стражи.
– Можно подумать, ты им не платишь! – усмехнулся Лука.
– Плачу. – Толстяк пожал плечами. – Только ведь на всех‑то не напасешься. А чужие стражи – глазастые, свет враз углядят, учуют поживу, явятся и на чужой участок. А зачем мне платить лишние деньги?
– Логично. – Усевшись в дальний угол, парни заказали вина и легкую закуску – маринованные оливки и овечий сыр.
Несмотря на поздний час – час тушения фонарей! – в таверне было довольно людно, и не сказать, чтоб публика вызывала такие уж подозрения. Кроме матросов – ну куда же в порту без них? – за длинными столами сидели и вполне прилично одетые люди – почтенные негоцианты и хозяева мастерских.
– Прошу вас, господа! – Вынырнувший из полутьмы слуга поставил на стол тусклую чадящую свечку и кувшин с кружками.
И тут же оглянулся на вход – на ввалившуюся в заведение куражливую компанию из трех явно подвыпивших матросов. Впрочем, нет, не матросов – судя по сшитой из добротного сукна одежке да по серебряным цепям на толстых мускулистых шеях. Эти трое похожие друг на друга здоровяки скорее всего были кормщиками, приказчиками или даже средней руки купцами.
– Ничего, что я подсажу их к вам? – залебезил слуга. – Сами видите, господа, – больше некуда.
Действительно, больше было некуда. Алексей добродушно хмыкнул и махнул рукой:
– Давай подсаживай.
Эти мускулистые парни были явно настроены подраться. Держали себя нагло, сквозь зубы цедили слова, толкались, поглядывая вокруг этакими драчливыми петухами. Что ж, кто зачем приходит, кто как веселится. Даже дармовое вино, коим протокуратор не преминул угостить соседей по столу – за знакомство, – не сделало их доброжелательнее. Ну, может быть, лишь только самую малость. Молодые люди – всем троим вряд ли было больше тридцати – были чем‑то сильно расстроены, обижены даже, и вот теперь искали выхода для обуявшей их ярости в хорошей драке, в которой в дело идет все – кулаки, ноги, кувшины, скамейки…
– Кислятина! – громыхнув кружкой об стол, нагло ухмыльнулся один из буянов. – Ослиная моча.
– Верно, друг! – протокуратор радушно улыбнулся и, оглянувшись по сторонам, заговорщически подмигнул. – А ведь в подвале кабатчик прячет куда более лучшее вино! И нам его не дает.
– Гад! – резюмировал крайний, в бархатной синей куртке с разноцветными рукавами. – Он мне почему‑то сразу не понравился, этот жирный скряга.
– Вот и нам не понравился, парни, – негромко хохотнул Алексей. – Хорошо бы пощипать этого скрягу!
Парни переглянулись:
– А вы, кажется, неплохие люди! Пощиплем! Только как?
– Для начала нужно затеять хорошую драку, – подсказал Лука. – А остальное уж под шумок… И главное – загасить свечи.
– Ага! Мы будем гасить и драться, а вы тем временем пить от души вино в подвале трактирщика? – неожиданно возразил один из парней. – Нет, так не пойдет!
– В зале останутся мои люди, – протокуратор кивнул на Леонтия и Луку. – Они. Ну а мы с вами…
– Согласны! Что ты вяжешься к хорошим людям, Мефодий? Привяжись‑ка лучше во‑он к тому красавчику за соседним столом.
Мефодий быстро обернулся:
– Эй, петух! Что так громко поешь? В ушах заложило!
– Это ты мне? – «Красавчик» – верзила в длинном желтом плаще – возмущенно повернул голову…
И тут же поймал челюстью кулак!
– Караул! Наших бьют!
Все вскочили, опрокидывая стулья и табуреты. Ухнув, Мефодий схватил скамейку и с воплями рванулся в толпу. За ним бросились и его сотоварищи.
– Свечи! Свечи! – мигнул своим Алексей.
Тусклые сальные свечи гасли одна за другой – одна, вторая, третья… Лишь та, что в самом дальнем углу, осталась гореть – чтоб хоть что‑то увидеть.
Хотя видеть творившееся особенно и не нужно было: достаточно слышать…
– Хэк! Хэк! Н‑на! Получи, гадина!
– Ах, ты так, курва?!
– Бейте его, бейте!
– Ух… х‑ха‑а‑а‑а…
– А ну‑ка держи их! Наподдай!
– А‑а‑а‑а! Пустите‑е‑е‑е!!!
– По голове его, гада, по голове!
– Ухо, ухо… Пустите, христопродавцы!
– Ты кого христопродавцами обозвал, хмырь? Получи!
– А‑а‑а‑а!!!
– Держи, держи их, Симон!
– С краю заходи, с краю!
Вопли, хэканье, стоны и смачные звуки ударов… А вот – грохот. Видать, снова опрокинули стол.
– Ну? – Мефодий вылез откуда‑то из‑под стола. – Идем, наконец, к подвалу?
– Идем.
А драка не утихала, все продолжалась с некой веселой удалью – видать, в таверне нынче собралось немало охотников поразмять кулаки!
– Н‑на! Н‑на! Н‑на!!!
– Ай! Ай! Не бейте… Ухо, ухо…
– Получи в свое ухо, гад!

Отыскать подвал оказалось не так уж и сложно – именно с той стороны вынырнул вдруг слуга со свечой. И конечно же тут же получил в нос от разгоряченного дракой Мефодия. Хрюкнув, отлетел в сторону. А нечего тут со свечками бегать! Свечу, кстати, протокуратор хозяйственно прихватил с собой и, осмотревшись, махнул рукой:
– Вон он, подвал – вниз, по лестнице.
Рванув по лестнице вниз, остановились перед низкой массивной дверью.
– Замок! – разочарованно выкрикнул кто‑то.
– Где?
– Вон… щупай…
– Ага… Счас я его…
Мефодий напрягся и тяжело выдохнул воздух… Послышался треск вытаскиваемых из твердого дерева скоб… И торжествующий смех! Скрипнула дверь…
– Авдей, – негромко позвал Алексей. – Где тут вино получше? Слышь, Авдей?
– Вино? – тускло отозвался мальчишеский голос. – Да тут оно везде.
– Ого! – обрадованно закричал Мефодий. – Вы слыхали, парни?! Уж теперь‑то отведем душеньку!
Авдей отыскался в углу, между бочками. Протокуратор нашарил его в темноте и, вытащив кинжал, на ощупь разрезал веревки. Шепнул:
– Ну? Отыскал?
– Да. Он на втором этаже. Я покажу – сами вы не найдете. Он меня заподозрил, приказал хозяину. Связали вот, бросили… Осторожный, гад!
– Идем, идем… Что ж ты такого сделал?
– Не знаю. Видать, намозолил глаза… Или он меня видел когда‑то.
Они выбрались из подвала на слух, ориентируясь на шум продолжавшейся драки.
– Туда!
По узенькой лестнице поднялись на второй этаж, освещенный тусклым зеленоватым пламенем светильника, горевшего в небольшой нише. Оттуда же, из ниши, преграждая путь, метнулась вдруг чья‑то тень.
– Куда?
Алексей ударил его сразу. Два раза – сначала в брюхо, потом – по шее:
– Тебе ж сказали – туда!
Авдей убежал вперед, обернулся:
– Вон та дверь. За портьерой.
Протокуратор с разбега вломился в комнату, бросился к ложу… Опрокинутый погасший светильник. Отброшенное покрывало. Распахнутые ставни окна. И звезды в черном ночном небе. И дующий с моря ветер.
Опоздали?! Да нет. Здесь, в комнате, все носило характер поспешного бегства.
Подбежав к окну, Алексей выглянул, сразу увидев бежавших на шум драки стражников – целый десяток. С короткими копьями, факелами… С другой стороны, от складов, к ним на подмогу спешил еще один отряд… ведомый смутно знакомым толстяком… Ну конечно – хозяин таверны!
А первый отряд что‑то задержался… кого‑то схватил… Ну конечно же!
Протокуратор подозвал парня:
– Видишь?
Мальчишка всмотрелся в ночь и, облизнув разбитую губу, кивнул:
– Да, это он.
– Проследи! Я за своими.
Перепрыгивая через три ступеньки, Алексей бросился в темноту, рискуя сломать шею. Вот и зала. Стоны, ругательства, редкие удары… Похоже, драка подходила к концу. Утомились, черти! Или надоело.
– Стража! – ударом ноги распахнув дверь, громко закричал протокуратор. – Спасайся кто может!
И встал напротив входа этаким маяком. Драчуны поспешно разбегались.
Лука и Леонтий, вынырнув из толпы, подбежали к начальнику.
– Нашел, – коротко бросил тот.
Авдей встретил их на углу, у склада:
– Стражники его отпустили.
– И?
– Пошел к причалу. На корабль… или, может, там у него лодка.
– К причалу? Тем лучше. Скорей!
Бархатная южная ночь сверкала звездами и тонким серебряным месяцем, похожим на большой турецкий нож – ятаган. Позади, от таверны, слышались крики и ругань, впереди таинственно шумело набегающими на берег волнами море. Синее море. Вернее, сейчас – черное.
– Вот он! – Показывая на бегу, Леонтий выбросил вперед руку, да Алексей и сам уже углядел беглеца – освещенный луной, тот торопливо спускался вниз, к морю.
– Да, видно, у него там лодка! Лука, – заходи справа, Леонтий, – слева. Скорей! Уплывет – не отыщем.
Распорядившись, протокуратор со всех ног бросился к причалу. Черт! Едва не споткнулся о камни… Следовало быть осторожнее, их тут много, камней… Алексей остановился, прислушался. Позади кто‑то тяжело задышал.
– Авдей? Ты зачем здесь?
Парнишка пожал плечами и улыбнулся:
– Мелезия просила помочь.
– Так ты уже помог, уходи!
– Очень просила… Господин! Он уже отвязал лодку! Садится!
Перепрыгивая через камни, протокуратор понесся к морю. Вот она, лодка! И сидящий в ней человек, проворно орудующий веслами. Удаляется… Что же, выходит, все зря? Опять упустили? Ну уж нет! Не уйдешь!
Не раздумывая, Алексей бросился в воду, теплую, горячую даже, поплыл, хотя хорошо плавать так и не научился – Авдей, не говоря уже о близнецах, быстро его обогнал. Впереди послышался какой‑то шум… треск… Крик!
Да что ж там такое?
Лодка! Еще одна лодка – вот она, рядом. Нагнала. Баркас! И кто это – стражники? Намокшая одежда тянула на дно. Алексей сделал пару сильных гребков и закашлялся, хлебнув водицы. Так вот и тонут… Черт…
– Господин! Господин протокуратор!
Кричали с баркаса. Странно – какая‑то женщина. Вон она свесилась с кормы, машет руками. Юркая такая фигурка… девочка… Филомена!
– Я подумала, что под присмотром мой братец управится с баркасом лучше, – помогая протокуратору влезть, призналась девушка. – Да и любопытно стало.
– Где? Где они?
– Вон, впереди… У него меч! Да не беспокойтесь, никуда он теперь не денется! Сейчас подберем наших… Эй, Леонтий! Лука! Сюда плывите… Руку, руку давай… Ой! Кто это? Парень, я тебе не знаю.
– Это свой, Филомена. Авдей.
– Ну и гад! – Парнишка быстро влез в баркас. – Едва руку мне не отсек – я за борт уцепился.
Леонтий с Лукой тоже наконец забрались.
Протокуратор усмехнулся:
– Давайте‑ка за весла, парни!
Они нагнали лодку быстро, разогнавшись, ударили массивным носом в корму, потом, обогнув слева, прижали к причалу.
– У нас арбалет, мессир! – блефуя, громко выкрикнул Алексей.
– Что вам нужно? – беглец обернулся.
– Вы!
– Вам это так не пройдет, запомните!
– Вот только не надо угроз, ладно?
Усмехнувшись, протокуратор перепрыгнул в преследуемую лодку и, усевшись на корму, негромко сказал:
– Ну вот мы и снова с вами встретились, мессир…

Глава 16
Лето 1450 г. Константинополь

Так вот знание надежней
Силы мощной оказалось,
И совет премудрый тоже…
Гермониак.
Конец Трои

…Чезини!

Чезини… Франческо Чезини был немедленно доставлен к господину Филимону Гротасу, протопроедру, курировавшему весь константинопольский сыск. Именно этот человек когда‑то пригласил Алексея работать в свое ведомство, и, надо сказать, довольно настойчиво пригласил, по сути, от этого предложения тогда невозможно было отказаться. Но Алексей ни о чем не жалел.
– Ай‑ай, напортачили, напортачили, – отправив задержанного в узилище, Филимон скептически ухмыльнулся и, прищурившись, посмотрел на протокуратора. – Ну, что стоишь? Может, наконец, сядешь? Пока вот сюда, на стул, а завтра как бы не пришлось и в темницу! Чезини придется выпустить – доказательств‑то против него никаких, все молчат, словно в рот воды набрали… Уж конечно, этакий стыд.
– Думаю, они про стыд давно уже позабыли, – негромко заметил Алексей, имея в виду весьма специфический контингент недавно накрытого притона.
– А вот уж это не наше с тобою дело! – желчно заметил протопроедр. – За ними есть кому последить: родичи в чинах изрядных. Что скуксился? Ладно, сожрать тебя не дадим – ты ведь тоже ныне не маленькая шишка. Давненько, кстати, не заходил… Нет, нет, молчи! Не по службе не заходил, а так, по‑дружески. Дочки мои все уж давно замужем, живу один… вот и зашли бы с Ксанфией, скоротали бы вечерок со старичком… – Филимон почесал седую бородку и, усмехнувшись, продолжил: – Этого хмыря Чезини никто обвинять не будет. И суда над ним тоже не будет. Думаю, тут одно из двух – либо его выпустят… либо тайно придушат в тюрьме. И ты знаешь, я почему‑то склоняюсь к первому варианту. Слишком уж уверенно держится туринец. А он ведь не дурак, далеко не дурак! Значит, имеет все основания.
– Думаю, он просто кому‑то нужен, – вскинув глаза, высказал мысль Алексей. – Кому‑то из наших высших должностных лиц. Полагаю, через его притон отмывались чьи‑то деньги… грязные деньги…
– Отмывались? Интересное какое слово. Особенно – в применении к деньгам. Ты что такой грустный? Прямо сам на себя не похож? Неужто и впрямь испугался последствий ареста? Да нет… Нет… – господин Гротас пристально взглянул в глаза гостю. – Чувствую, тебя что‑то гложет! Может, поделишься? Ты ведь за этим и пришел.
– Вас не обманешь.
– Ну да, старого‑то сыскаря! Вместо того чтобы идти спокойно домой к молодой красивой супруге, ты притащился сюда, в эпархию, лично сопровождая задержанного. Как будто без тебя не нашлось бы, кому сопроводить. Ну? Что скажешь?
– Меня давно тревожат некие мысли, – наконец решился протокуратор. – Даже не мысли – уверенность.
– Ну‑ну?
– Я чувствую над городом турецкую чалму!
Филимон грустно усмехнулся:
– Не только ты. Ее многие чувствуют. И многие – ждут.
– Как комес Лука Нотара и епископ Геннадий.
– Да, как комес и епископ. И они не одиноки, скажу тебе. Отнюдь не одиноки. Впрочем, ты и сам это знаешь.
– Знаю, – угрюмо кивнул Алексей. – И так же знаю, что ровно через три года Константинополь падет под ударами турок султана Мехмеда.
– Султана Мурада, хотел ты сказать?
– Нет, именно что Мехмеда. Молодого, необузданного, честолюбивого… В феврале, меньше чем через год, он вступит на престол вместо отца. Расправится со всеми родственниками, как это у турок и принято…
– К сожалению, не только у турок.
– Да, не только… Мехмед сделает все, чтобы захватить град Константина. Империя ромеев рухнет. И почти никто не станет ее защищать.
– Черные у тебя пророчества. – Протопроедр покачал головой и вдруг встрепенулся: – Постой! Мехмед станет султаном в феврале? Ты так уверенно об этом говоришь…
– Знаю! Поверьте мне, знаю. – Встав, молодой человек подошел к висевшей в углу иконе и, упав на колени, истово перекрестился. – Христом‑Богом клянусь!
Филимон хмыкнул:
– Ты меня пугаешь, парень. Признаюсь, никогда не видел тебя таким!
– Турки возьмут город! И устроят резню.
– Знаю! – не выдержав, вскричал протопроедр. – Рано или поздно – возьмут. И никто ничего не сможет сделать. Слишком поздно! Поздно… Однако это вовсе не значит, что сейчас нужно сидеть сложа руки!
– Вот и я, и я о том же! – горячо поддержал Алексей. – Господин! Я знаю, вы вхожи к базилевсу… повлияйте же на него! Посоветуйте!
– Сперва нужно знать, что советовать, – Филимон Гротас неожиданно ухмыльнулся, морщинистое лицо его с умными, чуть прищуренными глазами вдруг озарила улыбка. – Скажу тебе по секрету, друг мой, я давно начал задумываться кое над чем. И не только я! Поверь, есть еще в империи умные люди, которым не безразлична судьба собственной страны. Кстати, помнишь Марику?
– Дочь рыботорговца Аргироса Спула? – встрепенулся молодой человек. – Ученицу Плифона… Она здесь, в городе? Кажется, ведь собиралась уехать.
– Многие клирики затаили на нее злое. Говорят – еретичка! Едва спасли. Марика говорит то же, что и ты! Хотя… тут не нужно быть особым пророком.

Они проговорили до утра. А потом решили собрать всех, кого бы волновала дальнейшая судьба умирающей империи, точнее, оставшегося осколка. Собрать… Нет, собирать постоянно! Собирать, чтобы выработать наконец план спасения… пусть даже, на первый взгляд, и не реальный.
Сам Филимон, Алексей, Марика, доместик схол Запада – умный моложавый мужчина – даже кардинал Исидор – ренегат! – и тот тайно приехал из Рима. Его встречал представитель церкви – отец Георгий Кардай, старый приятель протокуратора. Государственные мужи, прелаты, просто неравнодушные люди… И большой неожиданностью оказалось вдруг появление в этом кругу представителя крупного частного капитала, причем весьма одиозного. Алос Навкратос!!! Вот уж кого не ждали! По местным меркам, это был самый настоящий олигарх! Транспортная контора, портовые склады, целая флотилия судов. А еще – доходные дома, подряды на ремонт дорог и храмов, и связи, связи, связи… В том числе – и совместные коммерческие дела с турками! Алексей даже подозревал, что и не только коммерческие.
Господин Навкратос лично явился на одно из заседаний «клуба» – так именовал собрание Алексей. Просто приехал, выбрался из коляски и, взглянув на стражу, приказал доложить.
– Алос Навкратос? – Филимон вскинул брови. – Что ж, пусть войдет. Интересно только, зачем его принесло? И как, черт побери, узнал?
– Не спрашивайте, как я узнал о вас, – чуть поклонившись, олигарх скромно уселся на скамью рядом с Марикой. – Достаточно того, что знаю. Знаю – кто вы и зачем собираетесь. Хочу присоединиться к вам! Да‑да! Конечно, вы можете мне не верить, но… Я тут немного посчитал, подумал… и пришел к выводу, что с падением Константинополя я слишком много теряю. Теряю не только и не столько в деньгах – это уж можно было и пережить, нет – теряю в свободе. Быть подручным султана, пусть даже одним из самых богатых и важных – нет уж, это не по мне. Я давно уже не хочу быть чьим‑то подручным, действовать с оглядкой, не сам по себе. Да, я могу уехать – в Геную или Венецию или еще бог знает куда. Не сомневаюсь, что смогу найти применение своим силам и там. Но! Я там буду чужим. Чужим – всегда. Константинополь – мой родной город, и я намерен хоть что‑нибудь для него сделать, вне зависимости от того, поверите вы мне или нет.
Такая вот была речь. Искренняя или нет – бог весть. Впрочем, свое собственное положение в случае гибели империи господин Навкратос рассчитал точно.
– Что ж, голосуем! – на правах секретаря предложил протокуратор, давно уже узурпировавший в «клубе» всю формальную сторону дела. – Кто «за», кто «против»? Кто воздержался? Поздравляю, вы приняты в клуб!

Честно сказать, с появлением Навкратоса дела пошли куда как быстрее – появились материальные средства, и средства немалые. К тому же у олигарха повсюду имелись свои верные люди, в первую голову, из числа торгово‑ремесленных кругов – было через кого проводить рассчитанную участниками заседаний политику. Кстати, подобные люди имелись и у служителя церкви – отца Георгия, правда, он пока не называл вслух верных священников, но дал понять, что таковые имелись.
– Они тоже против унии? – пытливо взглянув на коллегу, усмехнулся кардинал Исидор.
Прелат – бывший греческий священник, и не из последних – вынужден был покинуть родину, ибо считал, что только объединенное христианское воинство способно дать отпор турецкой угрозе. А для этого нужно было признать верховенство папы… чего очень не желали многие.
– Вопрос об унии покуда считаю излишним! – Отец Георгий жестко качнул головой. – Народ не принял ее… Это все уже было. Впрочем, наверное, в будущем можно было бы обещать папе некоторые преференции.
Услыхав про унию, дернулся вдруг высокий человек в черном плаще и черной шелковой маске – странная, надо сказать, фигура, недавно введенная в клуб по инициативе Филимона Гротаса. Он характеризовал нового члена как «одного очень влиятельного чиновника, желающего сохранить инкогнито», и полностью поручился за неофита, которого – в виде исключения – приняли в клуб большинством в один голос. Голос этот, оказавшийся при голосовании решающим, принадлежал Марике, которая сначала воздержалась, а потом все ж таки проголосовала «за».
Вопрос об унии отложили и принялись обсуждать другие неотложные меры, которые, условно говоря, можно было бы разделить на две части: одна – усиливала Византию, другая – ослабляла турок.
По поводу второй части, кстати, особых разногласий не имелось. Силу захватчиков нужно было обратить в их слабость. Султан щедро платит перебежчикам‑ренегатам? Всяким там инженерам, артиллеристам, пушечных дел мастерам? Надо их перехватывать. Сулить больше. Или делать так, чтобы они даже и помыслить себе не могли работать на турок! Например, проклясть. Или – надавить на семью. А вообще, по возможности, разбираться с каждым индивидуально. Хочешь денег? Предложим. Или лишим тех, что дадут турки. Один потеряет заработанное, второй, третий… Остальные призадумаются – стоит ли ехать? Рисковать, зарабатывать… чтобы потом все равно лишиться всего. Не дают творить ортодоксы? Умерить их пыл любыми – даже самыми неприглядными способами. Кстати, это же касалось и людей, открыто агитирующих в пользу турок, между прочим, не последних людей в империи – комеса Луки Нотара и епископа Геннадия, давнего оппонента кардинала Исидора. Нужно было как можно быстрее свести на нет всю их протурецкую активность, пусть даже не столько протурецкую, скорей – антизападную – но, по сути, работающую в пользу турок. Опять же – любым способом, вплоть до физического устранения. Дела уже такие шли – не до гуманизма!
Что еще хорошего было у турок? Крепость Анадоли‑Хисары на том берегу Босфора? Разрушить! Взорвать! Найти способ. И уж тем более не дать возможность строительства новой крепости на европейском берегу. Уж тогда б точно султан запер бы Черное море, спрятав ключ у себя в чалме. Нельзя было этого допустить. Опять же – любой ценой.
Налоги… Хитрые турки брали с крестьян куда меньше налогов, нежели ромейское государство. Множество простых людей видело и знало, что их родственникам под турками живется куда легче, даже зажиточней. Значит, не давать так жить! Засылать под видом янычар диверсионные группы, конфисковывать, якобы за недоимки султану, имущество, сжигать поля. Да и свои собственные налоги хорошо бы уменьшить… Ну, это уже к первой группе вопросов, непосредственно касавшихся Ромейской империи.
Пока к туркам… Сильная армия? Сильная не столько умением, сколько количеством и дисциплиной. Значит, нужно ослабить дисциплину, разложить армию, пока хотя бы в дальних гарнизонах…
– Открыть там тайные веселые дома, – открыто предложил Алос Навкратос.
– Но турки – правоверные мусульмане, и никогда не станут…
– Ой, не смешите мои башмаки! Человек слаб. Нет такого праведника, который хоть раз не мечтал бы стать грешником. Вы знаете, что такое турецкий рай? Вертеп в самом чистом виде, без особых даже изысков… Верные они до поры до времени, когда поблизости никого нет. А вот появятся девки… Кстати, у меня есть на примете весьма подходящий человек для организации всего этого непотребства. Можно сказать – гений своего дела! К сожалению, он сейчас в темнице…
– Догадываюсь, о ком идет речь, – рассмеялся Филимон. – Поговорю с базилевсом. Надеюсь, решим этот вопрос. Что скажете еще о турецком войске? Качество мы ухудшим, вопрос о количестве. Ну не травить же их всех, в конце‑то концов – никакого яду не хватит.
– А зачем яд? – хитро улыбнулся протокуратор. – Знаете, господа, я давно уже навел справки. Надеюсь, ни для кого не секрет, что империя могла пасть еще около пятидесяти лет назад, в 1402 году, когда, как и сейчас, турки были рядом. Куда они делись, напомнить? Куда делся их грозный султан Баязид? Был разгромлен у Анкары и посажен в клетку своим могущественным врагом Тимуром – Железным Хромцом.
– Но потомки хромца не представляют собой никакой военной силы! Да и далеко они.
Алексей прищурился:
– Они‑то далеко… А Египет? А Кара‑Коюнлу? Думаете, им очень по нраву военные успехи турок? Завидуют! И мамлюки, и правитель Кара‑Коюнлу! Завидуют и злобно скрежещут зубами. Нужно лишь чуть‑чуть подтолкнуть… И султан вынужден будет повернуть свою якобы непобедимую армию на восток и на юг. А там еще как сладится! В Крыму, кстати, можно будет настропалить против теряющих былую силу турок хана Хаджи‑Гирея. Пусть он у них отхватит какой‑нибудь дальний черноморский вилайет.
– Правильно, правильно, Алексий! – волнуясь, воскликнул доместик схол Запада. – Стравить всех пауков в одной банке.
– Ну, слава Богу. – Протокуратор улыбнулся и вытер выступивший на лбу пот. – Хоть по турецкому вопросу у нас разногласий нет. Ты что хочешь сказать, Марика? Говори, говори, не стесняйся!
– О янычарах я хочу сказать. Они ведь очень не любят молодого Мехмеда. Считают для себя позором подчиняться мальчишке! Считаю, надо их поддержать.
– Заговор? – оживился отец Георгий. – Заговор янычар против султана? Обычное дело, ничего невероятного в этом не вижу. Однако, а что если приведенный ими к власти человек окажется умным, волевым и настойчивым нашим врагом? Такое ведь тоже может быть, а?
– Значит, надо сделать так, чтобы этого не произошло. Чтоб во главе заговора встал самый жестокий… но глупый!
– Единогласно! Пока хватит о турках – к империи! Ну? Что у нас такого плохого, думаю, всем известно. Тем не менее основные язвы стоит назвать… и, по возможности, предложить лечение.
Ну тут уж конечно, говорить было тяжело. Что собой представлял осколок империи, прекрасно видели все. В первую очередь – неразвитость общества, нежелание брать на себя ответственность – «есть базилевс, пусть он все и решает, а мы люди маленькие». А у базилевса тоже не сорок тысяч голов, за всех думать не хватит!
– Я думаю, люди – простые люди – должны видеть, что от них хоть что‑то зависит, – волнуясь, выступила Марика. – К примеру, есть такой райончик – Олинф – ну, там приют еще когда‑то был…
– Знаем, знаем Олинф, продолжай!
– Жителям очень бы хотелось разбить там сад, поставить статуи – они неоднократно просили о том эпарха, но всем известно, что на это нет и не будет денег. Так вот, почему бы жителям не сделать все это самим?
– Верно! Почему б не самим?
– Боятся! А вдруг что не так? Я все же их уговорю… но вы обещайте поддержку! Чтобы никто из них не пострадал за самоуправство. Получится у одних, зашевелятся и другие. Им будет, что защищать!
– Нищие! В городе слишком много нищих!
– Выловить! Выселить! Выгнать!
– Да что вы такое говорите? Это ж треть города выгнать придется! Если не больше.
– Работы! Устроить общественные работы – и щедро платить из казны.
– Казна пуста!
– Распродать часть казенных земель. И многие полуразвалившиеся дворцы.
– Верное решение, господа! – оживленно закричал Алос Навкратос. – Очень, очень верное. Я лично знаком с человеком, который купил бы Влахернский дворец. К сожалению, этот человек – турок. Но – очень богатый турок!
– Так пусть покупает! Если у богатых турок будет здесь законно приобретенное имущество, какой смысл им будет захватывать город? Самим себя грабить?
Затем дискуссия перешла на две по‑настоящему большие и почти не разрешаемые проблемы – на итальянцев и чиновников. Итальянские купцы – в первую очередь генуэзцы – давно уже прибрали к своим жадным рукам всю транзитную – и не только транзитную – константинопольскую торговлю, напрочь лишая город животворного денежного ручья.
– Как будто не понимают, что если Константинов град захватят турки – шиш с маслом они получат, а не деньги.
– Да все они хорошо понимают! Просто алчны без меры.
– Морды бы им набить, сволочугам!
– Да, давно пора!
– Тихо, тихо, – на правах секретаря утихомиривал всех Алексей. Потом и сам влез на трибуну, обвел взглядом присутствующих и, хитро прищурив глаза, спросил:
– А поднимите‑ка руки, господа, кто из вас знает… нет – подозревает… что земля – круглая? Ого! Много! Марика – тут я не удивлен… господин Навкратос… господин доместик… ха! Отец Георгий! Поздравляю! А вы что мнетесь, господин протопроедр?
– Да я как‑то об этом и не думал даже, – смущенно отмахнулся Филимон. – Ты зачем про это спросил‑то?
– Так… На чем жируют генуэзские и венецианские купцы? Верно, на торговле с восточными странами. А турки их туда не пустят! И тогда останется один выход – плыть на восток с запада. За перцем, корицей и прочими пряностями… за золотом, наконец. Океан – вот что станет поистине золотой дорогой! Океан, а не Средиземное море. И где тогда будут Венеция с Генуей? Надо бы им это вдолбить…
Чиновники… Вот уж что было самой настоящей язвой – так это они! Чванливые, ленивые, косные, не терпевшие никакой – даже самой малой – ответственности, умеющие отлично угождать начальству, но совершенно не умеющие делать дело, ради которого, собственно, и поставлены. Поистине содержание столь огромного аппарата влетало государству в копеечку… да ладно бы только это: мало того что аппарат был слишком неповоротливым и громоздким, он еще являлся и совершенно неэффективным.
– Ну это – к базилевсу, – махнул рукой Филимон Гротас. – Мы уж ничего с этим поделать не можем.
– Как это не можем?! – с затаенной усмешкой Алексей взглянул на протопроедра. – А не вы ли, уважаемый, возглавляется целое ведомство? И не маленькое, скажу я вам, ведомство? Так неужто так трудно навести в нем элементарный контроль и порядок? Не получится? А кто‑нибудь пробовал? Ладно, ладно, не шумите. Я и сам – начальник. И хорошо себе представляю – работа это серьезная, можно сказать даже – непосильная. Но делать ее надо! Что ты хотела сказать, Марика?
– Хотела сказать, что не надо слишком много общих слов, – встав, скромно заметила девушка. – Нужно больше конкретных предложений.
– А у тебя есть конкретные?
– Есть. Я частенько заходила в секрет богоугодных заведений…
– Ого! – не удержавшись, с улыбкой перебил Алексей. – Я там тоже когда‑то работал. Инспектировал приюты – та еще работенка, скажу я вам!
– Вот‑вот! А на мой взгляд, в этом ведомстве слишком много совершенно ненужных чиновников… Совершенно, совершенно ненужных. Достаточно просто хотя бы посидеть в приемной, понаблюдать, как они шляются у лестницы безо всякого дела, стоят, смеются, ведут какие‑то нескончаемые пустопорожние разговоры, с нетерпением дожидаясь окончания рабочего дня!
– Верно, Марика! Выметем офисный планктон поганой метлою на стройки народного хозяйства! – воодушевившись, воскликнул протокуратор, не обращая внимания на то, что выражение «офисный планктон» явно было присутствующим непонятно. Впрочем, общий смысл все уловили правильно. Тут же послышались одобрительные крики:
– Верно! Дороги пускай мостят, бездельники! Жалованье им понизить.
– Жалованье понизить – это хорошо, конечно, – хитро ухмыльнулся Филимон. – А вот кто будет решать – кому именно? Кто работает хорошо, а кто – спустя рукава?
– Да это любой начальник знает!
– Уверяю вас, не любой! Очень хорошо над этим вопросом подумать надо. И еще вот над чем… Бывает, в разных ведомствах еще и создают специальные должности для всяких своих родственников или знакомых… Так вот, считаю, каждая новая должность должна утверждаться сенатом! И чтоб отвечали! Чтобы знали, если расплодят лишних…
– Верно, не следует плодить лишние сущности!
– Тихо, тихо, уважаемые! – увещевал Алексей. – О чиновниках – так сразу, с кондачка, не решишь. Тут долго и много думать надобно.
– О чиновничьих детках скажу! – нетерпеливо выкрикнул кто‑то. – И двадцати годков многим от роду нету, а уже на лаковых колясках разъезжают, на сытых конях… Это ж за какие такие заслуги?
– Коляски им папашки покупают! Тут криминала нет.
– Нет есть! Жуткий криминал, я бы даже уточнил – разлагающий и разъедающий общество хуже, чем ржавчина – плохое железо. Многие ли даже из здесь сидящих могут позволить купить своим отпрыскам выезд – тройку или пару лошадей, коляску? Отсюда раздражение, зависть… я даже больше скажу – раскол! Ну какой смысл простому мастеровому или даже воину идти на стены, сражаться с турками – этих зажиревших барчуков защищать? Не больно‑то надобно.
– Так что теперь, лаковые коляски запретить?
– А и запретить! Нечего дразнить акул, когда лодка тонет.
– Тихо, тихо, дайте молвить! – Слово опять взял Филимон Гротас. – Запрещать, конечно, не надо, ни к чему… А вот ввести дополнительный налог – милое дело! Налог на роскошь!
Сидевший рядом с протопроедром молчаливый господин в черной бархатной маске одобрительно закивал головой, видать, идея с налогами ему очень понравилась.
Еще говорили о торговле – тут теперь не только, как обычно, ругали алчных итальянцев, но не забывали теперь и себя: кто‑то ведь этих самых итальянцев на рыбное место пустил! Или, наоборот, проворонил, раскрыл варежку. А свято место пусто не бывает.
Об образовании речь зашла. О том, что в Италию, во Францию, в Англию даже – все учиться едут, а в Константинов град – все меньше и меньше. Даже уже и в Мистру – и то уже меньше и меньше охотников, а ведь, казалось бы, там – сам Гемист – Георгий Плифон, знаменитый философ, богослов, ученый. Значит, надо поднимать престиж ромейского образования на ту высоту, где он когда‑то был.
О ремеслах. В первую очередь поддерживать те, что имеют ярко выраженный спрос за рубежом – стеклодувное производство, шелк, бумажные мельницы. Чтоб не только хлеб, мед да рыбу продавать в иные страны, но и продукцию своего собственного ремесла.
В общем, говорили о многом. Не за один раз, конечно, собирались часто. И не только говорили, но и действовали.
На одном из собраний, когда речь вновь зашла о некомпетентных чиновниках, Алексей, неожиданно для себя горячо поддержанный Алосом Навкратосом, предложил позвать на пост главного финансиста Жака Керра, на другом доместик схол Запада завел речь о необходимости нового налогового кадастра – катастиха, куда предложил включить все заново переписанные владения, включая не только поместья – проастии и икопроастии, – но и частные владения, отданные в управление какому‑либо лицу – эпискеписы.
А как‑то раз заговорили о правах человека! Вот уж Алексей удивился – ну надо же! Тему, кстати, подняла Марика, поведавшая всем присутствующим какую‑то страшную историю. Шла, мол, как‑то домой мимо площади Тавра, смотрю – а там чуть ли что не побоище! Стражники, десятники, сотники – сгоняют тупыми концами копий толпу, ловят кого‑то. И добро бы жулика или вора, так нет же!
– Представляете, люди просто‑напросто пели себе песни о базилевсе, не особенно‑то и ругательные… ну, если и ругали чуть‑чуть – так не просто так, за дело. И их – за это! – в тюрьму!
– Все правильно, – покивал Филимон. – Закон об оскорблении величия еще никто не отменял.
– А вот я думаю, давно надо его отменить! – волнуясь, вскрикнула девушка. – По моему мнению, он власть только позорит. Народ уже открыто говорит – не умеют править, так хоть рот заткнуть. Стыдоба! Вот бросили в темницу Игнатия Фламина – господи, да разве ж можно было совершить что‑то более глупое? Игнатий Фламин – поэт, певец, философ – известный каждому… ну буквально каждому… и почти каждым – он любим!
Почти как Высоцкий, – подумалось вдруг Алексею. А ведь – и впрямь… Ну‑ка, власти б году в семьдесят восьмом арестовали Высоцкого… за его песни! Бред! На что уж косной – по мнению многих – была брежневская власть, – а и она подобных глупостей не допускала.
– Считаю, что всех, брошенных в темницы во исполнение закона об оскорблении величия, надобно выпустить, – дождавшись тишины, громко произнес протокуратор. – И чем раньше – тем лучше. Ибо власть, боящаяся народного смеха – слабая, глупая власть. И пускай народ смеется над базилевсом… Да‑да, что вы так смотрите? Пускай! Лучше смех, чем апатия и ненависть. Лучше смех… – оратор обвел притихшую залу пристальным насмешливым взглядом. – Не могу советовать, но на месте базилевса я бы выпустил всех, а Игнатия Фламина – так проводил бы и лично. И даже бы извинился!
– Что за чушь ты несешь, Алексей?! – покраснев, вскинулся Филимон. – Да знаешь ли ты…
– Тихо, мой верный протопроедр. – Человек в черной маске неожиданно встал, медленно положив руку на плечо Филимона Гротаса.
И так же медленно снял с лица маску…
– Я отпущу всех этих людей, – негромко произнес он и усмехнулся, пригладив бороду.
Собравшиеся, в том числе и Алексей, затихли в немом изумлении, увидев, услышав, узнав… императора Константина…

Глава 17
Лето–осень 1450 г. Константинополь

Мысль разумная одна лишь
Много рук людей связала…
Гермониак.
Конец Трои

…Палеолога!

Император сдержал свое слово, и протокуратор Алексей Пафлагон, по долгу службы, присутствовал при сем вместе с протопроедром Филимоном Гротасом. Забавное было зрелище!
Первым базилевс велел привести мессира Чезини. Уселся в высокое резное кресло, в то, в котором обычно сидел хозяин кабинета Гротас, ну уж сейчас‑то ему пришлось скромненько стоять в углу, вместе с Алексеем, доместиком схол Запада Романом Исихавром и эпархом Николаем Мардоном – с виду – тусклой, ничем не примечательной личностью, на самом же деле – человеком умнейшим и отъявленным хитрецом, попавшим на столь важный пост путем целой серии интриг и подсиживаний.
Оглядев всех, император кивнул на тянувшуюся вдоль боковой стены лавку:
– Садитесь, господа. Начнем!
В высоких золоченых шандалах, потрескивая, ярко горели свечи.
Туринец вошел в помещение, высоко вскинув голову, видно, был уверен в силах своих сторонников. Красивое, надменное лицо его с благородной сединой на висках являло собой смесь самодовольного нахальства и спеси… которая тут же слетела, едва Чезини узнал императора.
– Базилевс?! – Содержатель притона глубоко поклонился, незаметно потирая затекшие от только что снятых цепей запястья.
– Не ждали увидеть меня, синьор Чезини?
– Честно говоря – нет, – растерянно произнес итальянец, впрочем, он быстро взял себя в руки. – О! Это такая честь для меня. Позволю себе спросить: все эти люди…
– Все эти люди явились, чтобы присутствовать при вашем освобождении, синьор распространитель гнусности и пороков! – сверкнув глазами, жестко сказал базилевс. – Да‑да, вы не ослышались, синьор аферист! Могу сказать – вам улыбнулось счастье.
– О, не могу поверить, что…
– Хватит болтать! Слушайте меня внимательно. Начиная с завтрашнего дня вы займетесь приятным и обычным для вас делом – организацией притонов. В тех местах, кои укажет вам сей достойный господин. – Базилевс кивнул на Алексея. – Запомните условие – все набранные вами падшие девушки должны хорошо понимать турецкую речь! Но – никогда никому не показывать, что они ее знают.
– Понял вас, мой господин. – Чезини снова поклонился. – Осмелюсь добавить… турки любят и мальчиков.
– Мальчики тоже должны говорить по‑турецки! Надеюсь, вам понятно зачем? Подробности обговорите с протопроедром уже сейчас.
Встав с лавки, Алексей прижал руку к груди и, почтительно склонив голову, осведомился, позволено ли ему будет пройти с мессиром в смежную залу для разговора.
– Я же сказал – сейчас! – махнул рукой базилевс. – Идите, идите… Как закончите, выведите итальянца через запасной выход и возвращайтесь к нам.
– Слушаюсь, мой господин!
Жестом позвав Чезини, Алексей вышел.
В смежной, полутемной с высоким сводчатым потолком зале тускло горели светильники. Гулкое эхо шагов, небольшой стол с парой стульев, затянутые плотными портьерами окна.
– Садитесь, – усевшись сам, кивнул протокуратор. – Итак, мессир, надеюсь, вы хорошо поняли замысел базилевса?
– Более чем. – Чезини улыбнулся. – И клянусь вам…
– Ни мне, ни тем более базилевсу не нужны ваши клятвы… Нужны конкретные дела. И молчание!
– Ну разумеется.
– Только не вздумайте скрыться! – предупредил Алексей. – Это вам не удастся… К тому же – это и не выгодно. Пользуясь поддержкой императора вы заработаете лично для себя такие деньги, о которых раньше не могли и мечтать. Только прошу строго выполнять все наши условия.
– О, непременно!
– А теперь… – Протокуратор прищурился и понизил голос: – Теперь я скажу вам о том, что не упомянул базилевс. В первую очередь вам нужно будет заняться некоторыми людьми… Скомпрометировать их, да так, чтобы людская молва разнесла эту весть далеко и надолго, чтоб и следа не осталось от былого влияния этих… этих…
– Этих любителей турок, вы хотели сказать? – хитро прищурился мессир.
– Ну вряд ли они так уж их любят. Но льют воду на турецкую мельницу – это вне всяких сомнений!
– Сделаем, – заверил туринец. – Назовите имена.
– Некий монах Геннадий, ранее известный как Георгий Схоларий, глава ортодоксов! И – комес Лука Нотара, – гулким шепотом произнес Алексей.
– Господи! – Благообразное лицо туринца на миг исказилось гримасой страха.
– Что? Испугались?
– Отнюдь… Просто хочу заметить – дело будет непростым, очень непростым.
Протокуратор прищурился:
– Вы что же, сомневаетесь в успехе?
– Ничуть! Просто предупредил.
– Ничего, ничего! – хохотнул Алексей. – Зато набьете руку на трудных делах. Таких, как монах и комес, много – вам придется поработать с каждым.
– Отлично! – Туринец тоже засмеялся и азартно потер руки. – Признаюсь – это дело по мне! А что касается трудностей… Я их не боюсь! Эх, господин протокуратор, вы даже себя не представляете, как я рад! Можно сказать, всю жизнь ждал подобного момента. Позволите завтра угостить вас вином в лучшей таверне?
– Не вижу смысла ждать до завтра. – Алексей улыбнулся и, пошарив рукой под столом, вытащил высокий серебряный кувшин с узеньким горлом. Вытащив пробку, понюхал. – Ого! Здесь, кажется, родосское! Пошарьте на подоконнике за портьерой, мессир, – там должны быть бокалы.
Выпив за сотрудничество, оба довольно откинулись на спинки стульев.
– С комесом и монахом не спешите. – Протокуратор предостерегающе поднял вверх указательный палец. – Выберем место, где будем встречаться, там все и обсудим.
– Есть одно хорошее местечко меж церковью Апостолов и стеной Константина… бывший приют Олинф, знаете?
Алексей молча кивнул и прикрыл глаза – еще бы не знать. Сколько сил и нервов было потрачено в прошлом на разработку и ликвидацию этого гнусного притона.
– Я его купил незадолго до… до своего ареста, – негромко продолжил Чезини. – Хотел сделать доходный дом. Уже и управляющего присмотрел – некто Скидар Камилос, честнейший и достойнейший человек!
– Угу, угу… – ухмыльнулся протокуратор. – Он что, сбежал с галер или срок кончился?
– Срок кончился… А может, и сбежал, я не спрашивал. Знаю, что человек верный!
– Черт с ним… Если будет на нашей стороне…
– Будет! – с уверенностью заявил туринец. – Будет, мой господин! И мы все, все сделаем, вот вам моя рука!
Поставив на стол бокал, Алексей с чувством пожал руку афериста. При том не испытывал никаких брезгливых чувств – сопленосым слюнтяям, личным обидам и дурацкому «благородству» не место в таких важных делах! Да, Чезини – негодяй. Но это – нужный и полезный негодяй в данное конкретное время, а потому никакие сантименты здесь попросту не уместны.
Допив вино, протокуратор с вежливой улыбкою выпроводил «негодяя» через черный ход и, условившись о встрече, вернулся в главную залу.

А там происходило, точнее – продолжалось, весьма интересное действо! Сам базилевс, поднявшись на ноги и потрясая скипетром, бросал гневные упреки переминавшимся с ноги на ногу у самых дверей людям – бывшим узникам.
– Ругаете меня в своих пьесах и песнях? Издеваетесь? Пусть так… ваше право. Однако критиковать легко, куда труднее предложить какое‑нибудь решение! Взять хоть вас, Игнатий Фламин. – Император строго взглянул на высокого чернобородого мужчину лет тридцати пяти с длинными, стянутыми тонким ремешком, волосами. – А что молчите, господин сочинитель? Поете в своих песнях, будто я целуюсь с римским папой, и скоро совсем уже… как там у вас сказано‑то? М‑м‑м… «скоро причт Святой Софии по латыни запоет» – так, кажется… А вам бы хотелось, чтобы причт запел по‑турецки? Впрочем, какой там причт – муэдзины! Неужели вам, высокообразованному человеку – вы ведь учились в Сорбонне и в Мистре, да? – непонятно, что если мы поссоримся с папой, с итальянцами, то тогда уж точно останемся один на один с султаном… И тогда уж не «причт по латыни запоет», а Святая София станет мечетью! Кстати, дружба с папой уже помогла нам собрать крестовый поход… к сожалению, окончившийся неудачей. Но это не значит, что нужно опускать руки и ждать прихода турок! Думаете, людям будет при них легче? Напрасно, смею вас уверить, напрасно… Хотите сказать, что в турецких вилайетах значительно меньше налоги? Согласен, это так. Но вовсе не из человеколюбия! Почему – догадайтесь сами. А также подумайте – что будет с их налогами после падения нашей столицы? Что смотрите? Может быть, я неправ? Тогда скажите… Молчите? Вот то‑то же! Что это там за звон?
– Это гремят наши оковы, базилевс, – выставив вперед ногу, усмехнулся Игнатий Фламин. – Признаться, в них трудновато спорить.
– Оковы?! – В глазах базилевса снова проснулся гнев. – Начальника стражи сюда! Почему не расковали? Не успели? Быстро увести и расковать всех! Да, кстати, я приказал вас отпустить… потому что считаю закон об оскорблении величия глупым и устаревшим! Отныне никому не возбраняется критиковать власть… и меня в том числе. Умная власть от этого только выиграет, глупая… глупую сменят турки! Прощайте же… Сейчас с вас снимут оковы – и идите на все четыре стороны. В ваших делах нет преступления!
С минуту все потрясенно молчали. А потом кто‑то радостно крикнул, звякнув цепями:
– Базилевс нас простил! Слава императору! Слава!
И все – нет, почти все – с плачем попадали на колени.
– Ну вот! – презрительно прищурился император. – Оглянись, поэт Игнатий Фламин, оглянись, взгляни! Упали на колени… Свободные люди, отнюдь не рабы! И как можно иначе, чем жестокостью управлять подобным народом? Народом, который вовсе не хочет устраивать свою собственную жизнь, почему‑то полагая, что за него это сделает кто‑то другой – я, Господь Бог, турки… Нет уж, братцы, – думать придется самим. Всем нам! А теперь идите… не смею занимать ваше драгоценное время… которое вы можете с толком потратить на сочинение гнусных песенок. Надеюсь, впрочем, что их героем теперь буду не только я, но и глупая, жаждущая только развлечений толпа, охлос.
Все снова бросились благодарить императора, лишь Игнатий Фламин – ромейский Высоцкий, как его называл про себя Алексей – молча поклонился и вышел. Но по глазам было видно – потрясен!
Когда последний из освобожденных поэтов покинул залу, базилевс вздохнул и устало уселся в кресло:
– Пожалуй, на сегодня хватит. Есть еще вопросы или предложения?
– У меня, господин, – подал голос отец Георгий – молодой настоятель церкви Хора. – Сказано было о крестовом походе… Я вот и подумал… Итальянцы, поляки, император Священной Римской империи Фридрих, король Богемии, Чехии и Венгрии Ладислав – все они хорошо понимают, чья очередь наступит после того, как турки расправятся с империей и, полагаю, не откажут прислать свои отряды, если хорошо попросить. Однако не надо забывать и о наших единоверцах – о сербах, литовцах и русских.
– О русских? – задумчиво переспросил император. – Так им там, кажется, не до чужих проблем. И потом – с кем там говорить? С московским князем? С рязанским? Или, может быть, с тверским? К тому же все они – вассалы татар. Да вы же сами, уважаемый настоятель, об этом не столь уж давно докладывали.
– Мы соберем добровольцев, господин, – Георгий упрямо наклонил голову. – И для этого вовсе не нужно согласие московского князя Василия или кого бы то ни было еще. Нужно просто послать в княжества верных людей. Думаю, добровольцы найдутся, пусть мало, но…
– Согласен, – махнул рукой базилевс. – Еще? Нет? Тогда все свободны… Кроме вас, протокуратор Пафлагон! Задержитесь, поведайте – о чем вы договорились с туринцем?
Дождавшись, когда все вышли, Алексей кратко изложил все содержание недавней беседы с Чезини. Император слушал внимательно, не перебивал, лишь иногда задавая вопросы. Потом улыбнулся и, велев держать его в курсе, задумчиво потеребил бороду:
– Знаете, почему я сейчас столь милостиво разговаривал с арестованными? Почему я вообще с ними разговаривал? Почему решил изменить власть… ибо сейчас нельзя править так же, как лет пятьсот назад?
– Почему же?
– Потому что я видел сон, – тихо проговорил император. – Тот же самый сон, который ты рассказывал протопроедру Гротасу, а уж он поведал мне… – лицо базилевса исказилось. – Я слышал гром – это, круша городские стены, стреляла ужасная бомбарда Урбана!
– Кстати, он теперь работает на нас!
– Я видел лезущих на стены янычар, видел смерть, кровь и огонь пожарищ, видел, как въехал в город султан верхом на белом коне… И видел свою собственную голову, насаженную на турецкую пику! Сон был настолько реален, что я проснулся в поту… Господи! Господи, помоги всем нам!

Командующий имперским флотом – комес – Лука Нотара не особенно скрывал своих симпатий к туркам. От былого величия Ромейской империи ныне ничего не осталось, и могущества базилевса больше не существует – так зачем же цепляться за осколки прошлого? Не лучше ли возродить империю заново, пусть даже под турецкой чалмою? От того ведь будет выгодно всем, кроме этих надменных и жадных итальяшек, что, словно саранча, пожирали доходы империи. Осколка империи – так будет точнее.
Комес имел двух сыновей и, кажется, был верным мужем… Кажется…

Пылкая турчанка Фируза Гюльназ тоже была верной женою в гареме Азака‑паши, самой молодой, самой красивой, а потому – постоянно третируемой всеми остальными женами паши. Лишь один Аллах, всевидящий и всемилостивейший, ведал, сколько гадостей сделали эти злобные фурии несчастной юной Фирузе! То заставят на солнцепеке пропалывать сад, то – якобы случайно – обольют кипятком ноги, то подошлют евнуха с какой‑нибудь омерзительною запискою, якобы со стороны, и ведь так устроят, что записка эта попадет в руки благоверного супруга. И вот уже не раз нежная спина Фирузы испытывала на себе плеть евнуха Зарифа! О, Зариф знал, как бить… И знал, как усладить старшим женам. О, как они радовались, как смеялись… Курвы!
Фируза тоже знала, как угодить Зарифу, он ведь не был евнухом с детства, Зариф Хаким‑калы, бывший вор из Анкары… Хитрая девушка знала, как сделать так, чтоб и ему – даже евнуху! – было приятно.
И Зариф не бил ее в полную силу, лишь только делал вид, что бил… Правда, в последний раз уж пришлось постараться и ему – за экзекуцией наблюдал сам хозяин – якобы Фируза разговаривала о чем‑то с садовником. Завлекала! Мужа ей мало, подлому отродью! Бить ее! Бить, бить, без всякой жалости.
Девушка кричала от боли, плакала – уже на самом деле, ничуть не притворяясь. Ва, Аллах! Да заслужила ли она такие муки?
– В следующий раз велю содрать с тебя кожу, – отвесив на прощанье пощечину, предупредил любвеобильный супруг.
Правда, Фирузу больше долго не били, она вдруг понесла, забеременела и, как и положено, в срок, родила мальчика – красивого крепенького бутуза с лучистыми черными глазами. Бутуза задушили старшие жены – зачем им конкурент их собственным детям? Фируза не плакала, нет… Она припрятала ножницы и ночью, по очереди, заколола весь гарем. Быстро, деловито и бесстрастно. После чего бежала в порт – а дело происходило в Измире. Пробралась на купеческий корабль и через некоторое время объявилась в Константинополе. Нищенствовала, воровала, заодно учила язык, а потом как‑то встретила на рынке Артополион одну девушку, быстро ставшую ее лучшей подругой. Звали девушку Марина… Марина‑Гликерья… Сладенькая…
– Душа моя Феодора! – Так мессир Чезини называл Фирузу, впрочем, ее давно так все звали. – Ты хочешь иметь свой дом, душа моя?
– Хочу, – не задумываясь, отозвалась девушка. И, чуть подумав, уточнила: – С фонтаном и садом.
– Предупреждаю, задание будет трудным! – туринец захохотал. – Я еще сам его не до конца продумал… подумаем вдвоем.
– Подумаем!
Мессир Чезини был тот еще фрукт – Фируза это прекрасно знала… как знала и то, что с его помощью можно заработать немало денег. А деньги – это… Нет, не то чтоб она за деньги продала бы родную мать, но… Не думать о деньгах может позволить себе только тот, у кого их много. А у кого мало – увы. Справедливости ради следует сказать, что мессир Чезини никогда своих девушек не обижал и расплачивался с ними честно. За одно это его стоило уважать – и уважали. В том числе и Фируза. Девушка была сейчас искренне рада, что ее покровителю удалось успешно выпутаться из разных нехороших передряг. Говорили, что он в тюрьме, а он – вот, здесь, в Олинфе!
– Что улыбаешься? – прищурился вдруг мессир. – Рада мне?
– Не столько вам, сколько возможности заработать.
– Хвалю за честность! Такая возможность тебе скоро представится.
И быстренько ввел девчонку в курс дела. Нужно было скомпрометировать одного типа, желательно не одного его, а заодно с сыновьями, чтоб вернее. Как именно это проделать, уже соображали вдвоем… нет, не вдвоем, потом еще подключился очень красивый молодой человек, которого мессир почтительно величал «уважаемым господином протокуратором». Неужто и в самом деле – протокуратор?! Такой молодой – и в таких чинах? Вот если б с ним… Нет! На работе Фируза о всяких таких пустяках не думала. Деньги или мужчины – что главнее? Конечно, деньги. Будут деньги – не мужчины будут выбирать тебя, а ты – мужчин. Любых. Какие понравятся. К примеру – вот хоть этого красавчика. План придумали дельный, много чего подсказала сама Фируза, ей лестно было – наравне с мужчинами думает.
Надо сказать, комес Лука Нотара обожал термы и гадания. На том и решили сыграть. Не торопились, приваживали около месяца – как раз столько времени и прошло с того момента, как рыночная гадалка (Фируза) кое‑что предсказала комесу по руке, до того времени, когда она же позвала его в термы. В «очень‑очень хорошие термы», только для обеспеченной публики.
В те же термы заманили и юношей – сыновей комеса. Особо с ними не цацкались, взяли на чисто сексуальный интерес – уж тут Фируза показала себя во всей красе. И тоже позвала – разумеется, каждого в отдельности – в термы. Те самые. Расположенные рядом с площадью Аркадия.
Комес явился первым, разоблачился, вошел в «горячую» залу, окунулся в бассейн, окруженный густым паром.
Туда же, в бассейн, Фируза – одного за другим – препроводила и юношей.
Тем временем Сладенькая – ну как же без нее‑то! – выскочила голой и мокрой на улицу – а как раз начинался вечер, и рядом, у портика, собралась охочая до новостей и сплетен толпа.
– Люди добрые, помогите! – громко закричала голая Сладенькая. – Там, в термах – насильники!
И – бежать! Народ, конечно, рванулся следом, распахнул двери… Плывший над бассейном туман быстро рассеялся.
– Это, что ли, насильники?
– Нет, братцы! Это же комес! Нотара! И его сыновья, я их знаю!
– С одной девкой, господи!
– А девка‑то – турчанка!
– Теперь ясно, почему комес турок любит!
Алексей радовался – пошли, пошли слухи! По всему городу. Как там у Высоцкого? «Ходят слухи тут и там, а беззубые старухи их разносят по углам». «Беззубым старухам», кстати, за распространение нужных сплетен неплохо платили – а как же?!

* * *

Монах Геннадий – в миру Георгий Схоларий – вне всяких сомнений, был человеком благородным и честным. И вот этого честного и благородного человека нужно было смешать с грязью! Ради того, чтобы Константинополь жил, честное имя Схолария должно было умереть. Навсегда!
Цинично? Да, но политика вообще… нет, не то чтобы цинична и безнравственна, она никакая. Разве может быть циничным, скажем, закон Ома для участка цепи? Или какая‑нибудь теорема – безнравственной? Так и здесь… Политик, а уж тем более государственный деятель, не доллар, чтобы нравиться народу. Иногда как раз и нужно не нравиться, идти на непопулярные меры. Особенно – в кризисные времена. Заморозить тарифы и цены, снизить раздутые зарплаты в различных отраслях, сократить всякого рода замов, пенсионеров – на пенсию, на их места – молодых специалистов, – а то куда ж их прикажете девать? Наиболее одиозных махинаторов – показательно расстрелять. Цинично? А тихой сапой девальвировать рубль – не цинично? Впрочем, как может быть циничной аксиома?
Вот и здесь…
Схолария подловили на том, что он так любил – на проповедях. Монах частенько выступал на паперти у церкви Хора. С некоторых пор там появился один юноша, красивый чернокудрый отрок с чудными карими глазами, преданно смотревшими на проповедника. О! С каким благоговением он внимал каждому слову брата Геннадия! И – о неожиданность! – какие умные вопросы задавал!
Еще бы не умные, коли над их составлением ломали голову Алексей Пафлагон и Филимон Гротас!
А по вечерам, после проповеди, Георгий Схоларий любил прогуляться до Влахернской гавани. Дышал воздухом, любовался морем, отвечал на вопросы многочисленных поклонников.
Вот и в тот день…
Поклонники уже, правда, отстали, привлеченные загорающими нагишом девицами. Те не просто загорали – бегали, заразы этакие, по песку, смеялись… Вот люди и остановились – вразумить. Заодно – поглазеть, ничего не скажешь, девки‑то красивые оказались, чего ж не поглазеть забесплатно?
Отец Геннадий, конечно, с возмущением от девиц отвернулся, перекрестился, да и зашагал себе дальше по узкой, вьющейся меж камнями тропинке. Как всегда дошел до старого кипариса, повернулся… и тут услыхал крики. Кто‑то тонул!
Не раздумывая, монах бросился в море… О господи! Тот самый чернокудрый юноша с карими глазами, что так внимательно слушал проповеди… Бедняга! Кажется, нахлебался воды… Скорее вытащить его на берег.
Подхватив утопающего на руки, отец Геннадий понес его к берегу… На полпути – когда из‑за камней показались разочарованные поклонники (девки как‑то быстро ушли), юноша неожиданно ожил… И – как видно, в знак благодарности – наградил спасителя долгим братским поцелуем!
Ну а назавтра весь Константинополь знал: проповедник монах Геннадий – тайный содомит! Лобызался во Влахернской гавани с голым турчонком! Как это – не может быть? Ей‑богу, не вру, сам лично видел… Их и на проповедях раньше частенько вместе встречали – вот оно как! Теперь ясно.

Если совсем честно, то по поводу отца Геннадия Алексея немного терзала совесть. Жалко было монаха, вроде и не заслужил он подобной участи. Но еще жальче было Константинополь! Или – жальчее.
Такое сейчас было время: каждое лыко – в строку!
Так вот. И без всяких…

Глава 18
1452–1453 гг.
Египет–Южный Азербайджан

И устрица имеет врагов!
Козьма Прутков

…Моральных терзаний.
Единственное – чтобы качественные сплетни получились. Товар должен быть в красивой упаковке!
Так и действовали. А работать пришлось много, и не только в Константинополе. Куда‑то посылали верных людей, а куда‑то – по делам наиболее важным – протокуратору приходилось добираться и самому. Облеченным высшим доверием базилевса… и клуба. Клуба спасения нации!

Египетскому султану Джакмаку, правившему государством мамлюков уже долгие годы, стукнуло семьдесят девять лет. Далеко в прошлом остались победоносные походы в Сирию, расправа с заговорщиками, морские сражения с родосскими рыцарями, увы, закончившиеся для султана ничем. Старший сын Джакмака, Усман, слыл человеком глупым, жестоким и алчным – что вообще‑то было бы и неплохо для задуманного «клубом спасения» дела, только вот долго ли усидит на троне Усман после смерти отца, которая – видно по всему – была уже не за горами. Стар султан Джакмак, стар и дряхл, сколько еще протянет – бог весть! Может, уже завтра предстанет перед глазами Всевышнего. Рассчитывать на такого опасно. Договоришься с ним… а что будет потом? С кем еще придется договариваться? С Усманом? С кем‑нибудь из царедворцев и военачальников, к примеру, с тем же эмиром Иналом, командующим египетским флотом в войне с родосцами? Или – со всеми троими сразу?
Трудная была задача, поэтому и Алексей поехал в Египет сам – разобраться с тамошними делами на месте, склонив Джакмака (и его возможных преемников) к войне с турками. По сути, не такое уж и сложное дело, и султан, и его гвардия и войско турок ненавидели, и, конечно, не прочь были бы пощипать им перья. Да вот только для начала хорошо бы навести порядок в собственном доме!
К такому выводу и пришел Алексей, явившийся в Каир под видом помощника и компаньона сирийского врача Хараджа. Врач был подлинный – прекрасно говоривший по‑арабски грек из Измира, давно ненавидевший турок.
Сняв весь второй этаж в одном из постоялых дворов, дали рекламу, заплатив серебром базарным торговцам – а уж те постарались, разнесли вести. Немедленно явившиеся гвардейцы‑мамлюки – «опора трона» – были тут же умаслены щедрой взяткою и в высшей степени любезнейшим обращением. Говорил больше Харадж, слабо знавший арабский протокуратор лишь кивал да улыбался.
– Ва, Аллах! И что это вас понесло из Сирии? – уходя, покачал головой один из мамлюков – толстяк с жирным лоснящимся лицом.
– Турки, – льстиво улыбаясь, пожал плечами Харадж. – Не дают работать, совсем задавили налогами. О, как я их ненавижу!
Последние слова были произнесены с надрывом и вполне искренне.
– Мы их тоже не любим, – ухмыльнулся второй мамлюк, повыше и уж куда стройнее первого. – У, шайтаны!
Подобные настроения, как уже вскоре уяснил протокуратор, господствовали в среде мамлюков повсеместно. Бывшие рабы‑черкесы, мамлюки давно уже превратились в замкнутое военно‑служилое сословие, некую касту. К которой, кстати, относился и сам султан – Джакмак из рода Бурджитов. Да, султан… Но лишь только первый среди равных! И возведенный на престол гвардией!
Ясно было, кто хозяин в Египте. Вовсе не султан. Мамлюки! Вот с ними, с наиболее влиятельными лицами, и нужно было договариваться… а лучше даже не договариваться, а сделать так, чтоб они сами возжелали бы немедленно напасть на турок, все зависимости от того, какой там султан нынче на троне.
Уяснив для себя задачу. Алексей деятельно приступил к ее выполнению. «Сирийские лекари» привечали мамлюков, Харадж (грек Харитон) действительно оказался умелым врачом, ловко пускавшим кровь и лечившим многие болезни. Высокопоставленные мамлюки обслуживались за символическую цену, а то – и вообще бесплатно… и это не могло не вызвать подозрений. И вызвало.
А раз главным доктором считался Харадж, то вербанули его помощника – Алексея. А тот и не ломался долго, согласился с радостью, доверительно шепнув Казиму – так назвался вербовщик, – что давно уже обижен на своего компаньона.
– Извини, Казим, я плохо говорю на вашем языке.
– Ничего. Зато я знаю язык турок! Отныне, Али, ты будешь следить за каждым шагом сирийца и докладывать мне.
– Слушаюсь и повинуюсь, – скромно поклонился протокуратор. – Я много чего знаю о Харадже, мы с ним долго жили среди турок. О! Их я тоже хорошо знаю. Очень‑очень хорошо. Так и передай своему начальнику.
Начальник турками заинтересовался, да и не мог не заинтересоваться, слишком уж велика была к ним ненависть. Какие‑то выскочки‑скотоводы завоевали полмира… ну почти полмира, и зарятся на все остальное! А брюхо‑то не разорвется от жадности?
И очень даже скоро наступил такой день, когда с Алексеем захотел лично поговорить сам начальник Казима. Звали начальника – Ибрагим‑бей. Высокий, красивый усач, прекрасно говоривший на языке турок, произвел весьма благоприятное впечатление на протокуратора. Точнее, не столько начальник, сколько его вопросы, надо сказать, весьма дотошные. Все‑то его интересовало: и сколько войск у турецкого султана, и как они вооружены, и каков флот, и в каком состоянии крепости в пограничных эмиратах Караман и Дулаги.
Кое‑что Алексей отвечал, и с подробностями, кое‑что придерживал для дальнейших бесед. Видно уже было – Ибрагим‑бей заглотнул наживку и отнюдь не собирался выплевывать. Оставалось лишь сделать еще один маленький шаг… Убедить Ибрагим‑бея кое в чем… Даже не убедить – а чтоб он сам высказал некую идею…
Одновременно с деятельностью сирийских эскулапов, в среде мамлюков – впрочем, и не только среди них – поползли упорные слухи о слабости турецкого войска, о неспособности молодого султана Мехмеда управлять страной, о многочисленных заговорах среди янычар. Слухи эти – слабый правитель, гвардейские заговоры и прочее – принимались за чистую правду, еще бы, ведь в самом Египте, положа руку на сердце, творилось все то же самое. А чем же лучше какие‑то там турки?
И вызревала – надо сказать, весьма быстро вызревала – идея нанести турецкому султану сильный и быстрый удар. Отбить пограничные крепости, разграбить богатые прибрежные города, а там – кто знает? – может быть, и привезти этого наглого юнца Мехмеда в Каир в железной клетке! Ведь еще полвека назад удалось же такое Тимуру!
Наконец, наступил такой момент, когда, кажется, созрел и Ибрагим‑бей. Посланец от него – нет, на этот раз не Казим, а другой, незнакомый парень с неприметным смуглым лицом – пришел ближе к вечеру.
Пришел, пожаловался на головную боль, потом – после осмотра Хараджа – сделал незаметный знак протокуратору – мол, выйдем. Кивнув, Алексей вышел во двор.
– Известный тебе человек ждет у ворот Баб Ан‑Наср. Поторопись!
Сказал и исчез, растворясь в колышащихся фиолетовых сумерках. Солнце садилось, озаряя кроваво‑красным светом высокие доходные дома, дворцы, мечети с узорчатыми минаретами, пронзающими низкое желтое небо. Да, что и говорить – поздновато для встречи. Наверное, Ибрагим‑бей хочет поручить что‑то в высшей степени важное.
Накинув поверх халата белый полотняный плащ, протокуратор надвинул на лоб тюрбан и быстрым шагом зашагал по узким улочкам города. Каир – Аль‑Кахира – поражал любого огромным количеством прекраснейших мечетей, строить которые считал своим долгом каждый султан. Еще бы – после захвата Багдада монголами Каир справедливо претендовал на роль центра всего мусульманского мира и, похоже, он того стоил! Да, Константинополь тоже был великим городом, но все его величие, увы, осталось в прошлом. Развалины дворцов и портиков, обшарпанные статуи, толпы нищих, многочисленные очереди за водой и в бани – денег в казне хватало только на ремонт Святой Софии. Иное дело – Аль‑Кахири, – невольно любуясь городом, с грустью подумал протокуратор. Древняя мечеть Амра, мечеть ибн Тулуна, дворец, цитадель Саладина… Глаза разбегались от изысканно‑победного каменного узорочья, от многочисленных изразцов, куполов, от пронзающих небо стройных изящных игл минаретов.
Ворота Баб Ан‑Наср – ворота победы – выстроенные шесть веков назад архитекторами из Эдессы, находились довольно далеко от того места, где жили «лекари». Потому Алексей шагал торопливо, стараясь успеть до намаза.
В центре города дома стояли просторно, можно даже сказать, одиноко, и каждый – ну почти каждый – представлял собой неприступную крепость. Между домами были густо посажены кустарники и деревья, кое‑где встречались колодцы, чем дальше от Нила – тем реже. Чем ближе к окраине, тем чаще встречались по пути бочки водовозов, запряженные могучими быками.
Миновав несколько кварталов, Алексей посмотрел на солнце и понял, что до намаза уже не успеет. Подальше отойдя от высившейся неподалеку мечети, он затаился за деревьями, услыхав разом раздавшиеся протяжные крики муэдзинов:
– Алла‑а‑а‑иллаху ал‑лаа‑а‑а…
Затаился, выжидая конца молитвы, – не хотелось привлекать к себе внимание. Уже ведь почти пришел, вон они, ворота Баб Ан‑Наср, хорошо видны. Местечко там, надо сказать, безлюдное… вот, как и здесь…
Алексею вдруг почудилось, что листья на деревьях чуть шевельнулись. А ведь ветра не было! Почудилось… бывает…
Вдруг что‑то свистнуло… Протокуратор оглянулся – в стволе росшего позади дерева, дрожа, торчала стрела!
– Стой, где стоишь! – произнес чей‑то строгий голос. – Брось кинжал. Ну, быстрее! Так… Теперь медленно подними руки… Свяжите его, парни!
Четверо молодцев, выскочив из кустов, проворно связали пленника. Говорили, между прочим, по‑турецки! Та‑ак… Интересно…
– Тащите его в дом.
Дом – обычный шестиэтажный доходный дом, как водится, принадлежащий султану – производил впечатление безлюдного. Ну да, намаз уже закончился, и люди разошлись по своим каморкам – спать.
В такую же каморку на втором этаже – быть может, лишь чуть попросторней других – грубо втолкнули и Алексея.
– Ну, сирийская собака, – войдя последним, уселся на разбросанные по всему полу подушки длинный худой мужчина в белой чалме и просторной накидке‑джелаббе. Лицо его казалось не таким уж и смуглым, большой, с горбинкою, нос походил на клюв хищной птицы, верхнюю губу закрывали длинные ухоженные усы, в глазах отражался красный край заходящего солнца. Словно вурдалак, бррр!
Протокуратор непроизвольно поежился.
– Что дрожишь, шкура? – злобно прищурился горбоносый. – Расскажи, как ты продал султана?! Эй, вы… – он обернулся к парням. – Закройте ставни и зажгите светильники. И ждите у дверей на страже.
Ага… выгнал лишние уши. Не доверяет своим? Или специально – для создания более доверительной атмосферы. Сейчас будет угрожать, а потом попытается перевербовать. Знакомая ситуация.
– Ну, подлый ишак! Отвечай же!
– Спрашивай, – спокойно кивнул Алексей. – Да, может быть, все‑таки разрешите присесть?
– Присесть? – Горбоносый сверкнул глазами. – Мххх!!! Впрочем, садись… Если ты намерен говорить, так мы с тобой побеседуем. Но если задумаешь молчать или врать, клянусь, я лично сдеру с тебя кожу!
– Зачем мне молчать? – Алексей уселся поближе к окну с закрытыми ставнями и быстро заговорил, нарочно быстро, отвлекая внимание. – Вот я спрашиваю себя – зачем мне молчать, господин? Ради этих мамлюкских ишаков? Чтобы самому вышло дороже? Зачем мне это, клянусь Аллахом?
– Помолчи…
– Хотелось бы узнать, так сказать, ваше имя?
– Зачем тебе мое имя, мамлюкский пес? Хотя… называй меня Саид‑бей.
– О, рад познакомиться!
– Сейчас ты по‑другому запоешь, собака!
– Что вы все заладили – собака, пес… – обиженно воскликнул протокуратор. – Как будто других слов нету!
– Будешь говорить, что спрошу, – другое будет к тебе отношение, – туманно пообещал Саид‑бей.
– Так спрашивайте!
– Кто послал тебя к Ибрагим‑бею? Галиль‑паша?
Ага! Прокололся! Протокуратор поспешно прикрыл глаза, чтобы не выдать неожиданно пришедшую радость. Не такой уж он и профессионал, этот турок. Никогда не следует при первом же допросе называть имена!
– Да! Да! – что есть силы, выкрикнул Алексей. – Он, он, Галиль‑паша! У, шайтан… А что мне было делать? Он угрожал расправиться со всей моей семьей! У‑у‑у‑у…
– Ты сейчас же напишешь об этом!
– Я… я не умею писать, господин!
– Я запишу сам! – Саид‑бей поднялся на ноги.
– Да‑да, я согласен, мой господин…
Пленник прыгнул, словно разжавшаяся пружина! Словно тигр – тихо, бесшумно, мягко… Ноги‑то ему не связали! А связанные руки – это все‑таки руки… Ими тоже можно душить… Что Алексей и проделал во мгновение ока, ни на секунду не переставая громко и отчетливо говорить:
– Осмелюсь сказать, Галиль‑паша сам отыскал меня… да‑да, сам… Прислал в мой дом слугу, якобы у него обострилась подагра… я ведь лекарь, врач, знаете ли…
Протокуратор, словно тигр, рыскал по комнате. Склонился над распростершимся телом…
– Что‑что? Ах, слишком быстро… Немного помолчу.
Замолк, вытаскивая зубами кинжал… Саид‑бей, кажется, дышал… Ну и черт с ним…
Укрепив кинжал между коленками, Алексей быстро разрезал путы…
– Можно продолжить, мой господин? Продолжаю… Итак, Галиль‑паша…
Подойдя к окну, он быстро распахнул ставни…
– Так… сейчас я постараюсь вспомнить… умм…
И быстро выскочив в окно, оказался в внутреннем дворике. В черном, усыпанном звездами небе ярко светила луна. Где‑то рядом, за оградою, перекликалась ночная стража… А сверху вдруг послышался шум! Ага, сообразили, наконец…
– Держи! Держи его! Вон он!
Естественно, Алексей не стал их дожидаться, а, перемахнув через ограду, тут же и сдался мамлюкским стражникам:
– Именем султана! Ведите меня скорей к Ибрагим‑бею!
Преследователи, конечно, так и не появились. Умные. Но сделали глупость!
А после этого случая все пошло как по маслу. Как и рассчитывал Алексей, Ибрагим‑паша отправил его с заданием к туркам. Следить, докладывать, создавать агентурную сеть. Вот это предложение было для протокуратора по вкусу!
Правда, выполнял его уже не он – верные люди, умело натравливавшие мамлюков на турок, особенно после смерти старого султана, когда власть, волею гвардии, сначала переметнулась к его глупому и жадному сыну Усману, а потом – почти сразу же – к флотоводцу Иналу. Но это уже впрямую Алексея не касалось, немного отдохнув, он отправился в новое путешествие – нужное и полное опасностей странствие в страну Кара‑Коюнлу.
Кара‑Коюнлу – так назывался туркменский род, когда‑то вытесненный из родных кочевий монголами и расселившийся в Северном Иране, Ираке, Азербайджане. Кара‑Коюн – «Черный баран» – угрюмо смотрел с победоносных стягов правителей сего могущественного рода. Был еще и белый баран – Ак‑Коюнлу – эти роды враждовали, терзая друг друга с переменным успехом. Могущественный правитель Кара‑Коюнлу Кара‑Юсуф когда‑то воевал с Тимуром, а нынче государством управлял его сын Джихан‑шах, плохой мусульманин, но толковый правитель, к тому же, в отличие от своих полудиких родственников, отнюдь не чуждый философии и поэзии… Поэзия!
Да, еще падишах Джихан считался вассалом сына великого Тимура Шахруха и, по традиции, воевал с государем Ак‑Коюнлу Узун‑Хасаном… Которого тоже можно было бы неплохо использовать против турок.
Надо сказать, столица империи Кара‑Коюнлу Тебриз при Джихан‑шахе приобрела известный архитектурный лоск и превратилась в настоящую Мекку поэтов, искавших милостей, славы и денег при роскошном дворе падишаха. Туда как раз сейчас и направлялся великий сирийский поэт Новруз Ас‑Сири – Алексей – разумеется, тоже в поисках славы и денег. Ехал, разумеется, не один, а с караваном персидских купцов – алчных барышников и прохиндеев, относящихся к «поэту» не то чтобы с насмешкой, но с неким оттенком покровительства. Что было, в общем‑то, и неплохо.

Тебриз встретил путника ярким солнцем, гомоном и разноцветьем базаров, и длинными глубокими тенями синеющих рядом гор – высоких, с белыми снежными шапками. Простившись с купцами, купив на базаре красивый синий плащ и тюрбан, расшитый тонкой золотой нитью, Алексей… тьфу‑ты, знаменитый сочинитель Новруз! – отдал свой прохудившийся дорожный плащик нищим дервишам и, спросив у первого попавшего водоноса дорогу, не тратя времени на отдых, отправился прямиком во дворец падишаха, гордо выпятив выкрашенную хной бороду. Не так уж и далеко оказалось идти.
Дворец, несомненно, производил впечатление, очень даже производил! Затейливая каменная резьба, аркады, позолота, голубые и синие изразцы, изящные башенки на зубчатых стенах, мощные, тоже украшенные резьбой и позолотой ворота. У ворот, важно скрестив копья, стояла стража – воины в белых чалмах и сверкающих на солнце кольчугах.
Толпившийся у дворца народ они пропускали выборочно – кого пускали, а кого и нет. Недолго думая, протокуратор решил было прошмыгнуть следом за целой толпой хорошо одетых людей – богатых купцов или сановников.
Не тут‑то было!
– Куда прешь, борода?! – не очень‑то вежливо осадили наглеца стражи. – Кто таков?
Хорошо хоть спросили, не прогнали сразу. Путешественник приосанился:
– Я великий поэт Новруз! Автор поэм «Руслан и Людмила», «Василий Теркин» и еще многих других стихов. Величайший из величайших!
– Поэт, говоришь? – стражники переглянулись. – А ну прочти что‑нибудь!
– Я свободен! Словно птица в вышине. – Подбоченясь, протокуратор тут же прочел недавно переложенные им на турецкую речь стихи Маргариты Пушкиной – сочинительницы почти всех песен группы «Ария». – Я свободен! Я забыл, что значит смерть!
– Ладно, проходи, – неожиданно смилостивились стражи. – Так бы сразу и сказал, что явился на состязание.
– Да‑да, вот именно – на состязание!
Молодой человек конечно же смутно представлял себе сейчас, о каком таком состязании идет речь, лишь надеялся, что не о соревнованиях по бесконтактному карате.
– Во‑он, в тот угол проходи, – показал рукой один из стражников. – Там много вас собралось… поэтов!
Народу в указанной стражником стороне собралось человек двадцать. Самого различного вида – от астеничных юнцов до убеленных сединами аксакалов.
Подойдя ближе, Алексей вежливо поклонился и поприветствовал коллег, на что те отреагировали по‑разному: кто кивнул, кто скептически усмехнулся, а кто и вовсе, отвернувшись, посмотрел в противоположную сторону.
Высоко в небе жарко сияло солнце, а здесь, под растянутым на высоте стен балдахином, царствовала приятная прохлада. Да и вообще, долго ждать не пришлось – рядом, на крыльце (не таком уж с виду и парадном, скорее даже – черном) вскоре показался какой‑то важный толстяк в пестром тюрбане, не иначе как какой‑нибудь визирь. Поэты поспешно приветствовали его почтительными и частыми поклонами – тут уж старались все, никто не игнорировал.
– Заходите, – почему‑то вздохнув, позвал толстяк и, махнув рукой, скрылся за дверью, куда тотчас же хлынула вся собравшаяся компания, не исключая, естественно, и «великого поэта Новруза».
Все они оказались в длинной полутемной зале с витыми колоннами и расписанным арабесками потолком. Посередине залы бил полукруглый фонтан из розового мрамора, далее, у самой стены, на возвышении под зеленым шелковым балдахином стояло позолоченное кресло, по всей видимости, предназначенное для самого падишаха.
– Великий из величайших скоро снизойдет к вам, – усмехнувшись, пояснил толстяк. – Ждите!
И исчез, нырнув за портьеру, откуда тотчас же показался писец с бумажным свитком, гусиным пером и чернильницей – такой же важный, как и визирь, только не толстый, а, наоборот, тощий, как щепка. Живенько проведя перекличку, писец вписал в свиток недостающих в списке гостей – «великого поэта Новруза» и «прославленного сказителя Агабея‑кызы» – сутулого мрачноватого парня – после чего тоже исчез, и долгое время в залу вообще никто не заглядывал, если не считать пары вооруженных короткими копьями стражников, пристально следивших за порядком.
От нечего делать протокуратор вместе со всеми послонялся у фонтана, а затем отошел в сторонку, к колоннам, и принялся наблюдать. Нет, не за поэтическим сообществом – за портьерами. Какие‑то странные здесь оказались портьеры – шевелящиеся! Вот одна дернулась, вот другая… А вот на мгновенье явилась рука! Тонкая, девичья, с длинными ногтями…
Тут как раз у фонтана возник обычный меж поэтами спор – кто из них главнее и величавее, спор – как это и принято у людей творческих – почти мгновенно перешел в драку, в которую с плохо скрытой радостью и вмешались ошалевшие от безделья стражи.
– Я, Халим из Ширвана, даже не слышал о тебе, хамаданец!
– Ха?! Халим из Ширвана? Нет, вы слыхали? Кто такой этот Халим? Тьфу!
– Ах ты, пес! Осмелился плевать во дворце падишаха?!
– Я плюнул не на пол, а на тебя, безродная ширванская собачина!
– Гнусный шакал!
– Подлое отродье крокодила!
– Желчный вислозадый ифрит!
Алексей завистливо закусил губу – молодцы, молодцы, ничего не скажешь! Ишь, какие цветистые эпитеты используют в ругани – сразу видно, поэты! Ругаться умеют… А вот драться, кажется, нет! Нет, ну кто так бьет? А в волосы‑то зачем вцепляться? Бабы вы, что ли?
– Врежь, врежь ему, хамаданец! – столпившись у фонтана, азартно подбадривали остальные.
– Не поддавайся, Халим!
И тут уж понеслось… Все рванулись. Орали, размахивали кулаками, ругались. Кто‑то кого‑то пинал, кого‑то топили в фонтане… Бедные стражники! Хорошо хоть во дворец падишаха как‑то не принято было являться с оружием. Не так поняли бы. Враз бы оттяпали головенку.
Воспользовавшись суматохой, Алексей быстро нырнул за портьеру… оказавшись в просторной тенистой нише, в которой сейчас явно находился не он один! Ну ясно не один – иначе зачем же руке манить?
– Кто здесь?! – послышался громкий вскрик.
Ого! А голос‑то женский или девичий. Неужто – какая‑нибудь любопытница из гарема?! Любительница поэзии, мать ити…
– Я – великий поэт Новруз, автор многих стихов и гимнов, – вальяжно заявил протокуратор, разглядев наконец закутанную в длинную вуаль женскую фигуру. – О, очей моих звезда, гляжу в тебя с томленьем неги!
Эту фразу молодой человек старательно заучил заранее, как Остап Бендер – «е‑2 – е‑4». Фраза явно произвела впечатление – незнакомка вовсе не бросилась прочь, не завизжала, а внимала «великому поэту» с явной благосклонностью.
– Новруз… – Какой обворожительный голосок оказался у этой феи! Звонкий, журчащий… словно ручеек. – Признаюсь, я не слышала о тебе…
– Еще услышишь, о светоч очей моих, о принцесса!
– Каким ты выступаешь?
– Увы… последним. Я слишком поздно сюда пришел.
– А хочешь быть… ну, не первым, а, скажем, третьим или пятым? – неожиданно предложила девушка.
– Конечно, хочу, о свет очей…
– Тогда идем! – засмеявшись, девушка протянула руку, увлекая несколько опешившего от подобного напора гостя в полутемные кулуары дворца.
Выбравшись из портьер, они быстро прошли анфиладою комнат и, свернув, оказались в небольшой комнате с высоким потолком и широкой низкой софою, устланною золотистой парчою. Напротив софы стоял небольшой столик с письменными принадлежностями и бумагой.
– Ты поможешь мне, я – тебе! Помоги написать мне письмо… поэму моему… возлюбленному.
– Конечно, помогу, не вопрос, – усаживаясь на софу, протокуратор усмехнулся, лихорадочно соображая, что говорить. Ладно, найдется что… В конце концов, из репертуара все той же «Арии» он ведь знал немало песен.
Их и принялся диктовать, разумеется, в несколько переделанном виде, сообразуясь с требованиями текущего момента.
Сбросив вуаль, незнакомка старательно записывала, высунув от напряжения язык. Красивая девочка! Темноволосая, смуглая, большеглазая. Носик слегка, самую малость, приплюснут, губки толстенькие… Наверное, была в этой деве немалая часть негритянской крови. Интересно, кто она? Дочь падишаха? Жена? Наложница? Вряд ли… Слишком уж вольна нравом. Надо же, не только завела куда‑то незнакомого, в общем‑то, мужчину, но и открыла перед ним лицо! Да, конечно, говорят, что Джихан‑шах – нерадивый мусульманин, но не настолько же, чтобы допускать подобное. Впрочем, он ведь может и ничего не знать.
– О принцесса очей…
– Я никакая не принцесса, – неожиданно улыбнулась девушка. – Служанка.
– Служанка?
– Да‑да, всего лишь. Просто очень люблю стихи… и поэтов.
Бросив записывать, девушка – звали ее Фатьма – неожиданно подошла к протокуратору и, обняв за шею, крепко поцеловала в губы. Потом, на миг отпрянув, быстро сбросила с себя одежду… И снова обняла, прижалась, поцеловала…
Алексей не знал, что и думать, впрочем, думать тут уже было, пожалуй, поздно. Огромные зовущие глаза, припухлые губы, терпкий жар смуглого гибкого тела… Кто б устоял?
– Я сведу тебя с падишахом, о Новруз, – томно дыша, пообещала девушка. – Сегодня, вот уже сейчас… после…

Что‑то во всем этом было не так, особенно когда Фатьма удалилась, пообещав скоро явиться – Алексей подсознательно чувствовал какую‑то опасность. Слишком уж все быстро… будто бы специально. Хотя он заглянул в нишу совсем случайно. Да, но при этом – прохаживался рядом, пристально всматривался. Несложно было заманить… Однако – для чего?
Молодой человек быстро оделся, и тут же в каморку, улыбаясь, вбежала Фатьма. Протянула руку:
– Идем! Падишах желает говорить с тобой!

Зала оказалась небольшой, но почему‑то гулкой, хотя нельзя было сказать, что потолок уж слишком высок. Правитель Кара‑Коюнлу Джихан‑шах гордо сидел на золоченом троне, лицо его, да и вся фигура скрывались в полумраке – светильники горели лишь по углам и, скорее, сгущали тьму, нежели разгоняли.
Войдя, Алексей низко поклонился:
– Стихотворец Новруз приветствует тебя, о надежда Вселенной!
– Слыхал о тебе, – усмехнулся падишах. Голос его оказался на редкость неприятным, скрипучим. – Как поживает мой брат, достопочтеннейший Узун‑Хасан? Ты же от него явился?
Ага! Вот оно! Вот, оказывается, в чем его тут подозревают! Правитель Ак‑Коюнлу Узун‑Хасан – старый враг и соперник Джихан‑шаха. Что, и здесь за шпиона приняли? Может быть… И тем не менее – все как‑то странно. Слишком мало народу – шах, протокуратор и эта девчонка, Фатьма, которая никуда не ушла, а так и стояла рядом. Зачем нужно держать во время встречи служанку? Да и… где, в конце концов, свита? Беседовать с глазу на глаз с каким‑то там поэтом – не слишком ли большая честь для последнего?
Нет никого… Хотя… Вот, кажется, шевельнулась портьера… Светильники горят. Тоже странно – зачем светильники белым днем, достаточно просто открыть окна? Значит, этот полумрак зачем‑то нужен… Падишаху? Падишаху…
– Ну? – требовательно спросил Джихан‑шах. – Зачем тебя послал Узун‑Хасан? Говори!
– Вообще‑то никто меня не…
– Ты лжешь, негодяй! – схватившись за саблю, гневно воскликнул правитель. И тут же приказал неизвестно кому: – Взять его!
Вот именно этого Алексей сейчас и ждал. А потому – действовал! Действовал неожиданно для нападавших – выскочивших из‑за портьер двух вооруженных короткими клинками воинов.
Протокуратор просто бросился к трону – быстро, в два прыжка! С ходу ударил падишаха в скулу и, когда тот завалился на пол, нагнулся, выхватив у падающего правителя саблю. Правитель… Молодой худощавый парень… Никакой это не падишах! Подстава! Пешка… Значит, если его использовать в качестве живого щита, вряд ли в этом будет какой‑нибудь толк – кому нужны пешки?
Все мысли эти вихрем пронеслись в голове протокуратора. Спрыгнув с возвышения вниз, в залу, он взмахнул саблей.
Удар! Звон!
Двое на одного… ничего, бывало и похуже.
Удар! Отбивка… Выпад! Снова удар!
Искры… Железный скрежет… И желтое пламя светильников, отражающееся в глазах врага.
Удар!
А они не так уж и сильны, эти воины. Чувствуется недостаток боевого опыта… Однако – решительны, настойчивы, злы…
Отбив… Контратака… Выпад!
Ага!!! Есть один!
Выронив саблю, один из вражин схватился за правый бок.
– Стреляй! – отпрыгнув в сторону, выкрикнул второй. – Фатьма, стреляй!
Алексей тут же прыгнул к нему, упал под ноги, вытягивая вперед саблю и чувствуя, как над головой просвистела стрела…
– А‑а‑а‑а! – неожиданно застонав, соперник повалился на пол – прямо на толстый ворсистый ковер.
Сделав два прыжка, протокуратор схватил Фатьму за руку, отобрав небольшой арбалет – узорчатый, покрытый лаком и изящный, словно парадная игрушка. Усмехнулся:
– Не умеешь ты стрелять, девушка!
Фатьма зашипела, словно разъяренная кобра. Попыталась мазнуть по глазам длинными ногтями… Пришлось заломить руку. Девчонка застонала:
– Пусти… Больно!
– Отпущу, отпущу, – покивал молодой человек. – Вот только вначале найду, чем связать. Кто ж вы все такие‑то, а?
– Убей его, Фатьма, убей! – держась за окровавленный бок, выкрикнул раненый.
Странное предложение – девушка вряд ли могла сейчас активно действовать.
Зато действовали другие!
За дверью послышались вдруг чьи‑то гневные голоса, шаги, звон оружия… Действовали по‑хозяйски, кричали громко, уверенно – так и ворвались, распахнув ударом ноги двери. Воины в кольчугах. С короткими копьями и маленькими щитами. Стража. Или даже – гвардия. Судя по павлиньим перьям на шлемах, скорее – гвардия.
– Взять их! – коротко скомандовал шагавший впереди усач. – Эй, ты! Лучше по‑хорошему отдай свою саблю. И только не говори, что ты всего лишь поэт, оказавшийся здесь случайно.
– Не скажу. – Алексей улыбнулся и, усевшись на ковер, стащил левый сапог. – Извините, о достойнейший господин, прежде чем отдать саблю, я должен вам кое‑что показать…
Воины уже схватили Фатьму, «падишаха» и раненого и теперь с любопытством пялились на то, как протокуратор, ловко распоров кончиком сабли подошву, вытащил оттуда тонкий пергаментный лист. Вытащил и с улыбкой протянул усатому:
– Вот. Передай падишаху.
– Что это еще такое? – усомнился тот.
– Послание… Великому государю Джихан‑шаху от моего повелителя – императора…

Глава 19
29 мая 1453 г. Константинополь

Настоящее есть следствие прошедшего, а потому непрестанно обращай взор свой на зады, чем сбережешь себя от знатных ошибок.
Козьма Прутков

…Ромеев.

– Уа‑уа‑уа! – дочка, Елена, как это иногда – не так уж и редко – случается у младенцев, перепутала день с ночью и теперь не давала родителям спать. Нет, конечно, имелись и кормилица, и нянька, но разве будешь спать, когда твое родное дите плачет. Да еще так жалобно, уныло.
Глисты завелись, что ли? Да нет, не должны бы глисты…
Забрав ребенка у няньки, Ксанфия принялась укачивать, напевала:

Жанна из тех королев,
Что любит роскошь и ночь…

Протокуратор, прислушавшись, чуть не упал с ложа:
– Что ты такое поешь, о жена моя?
– Твою любимую, – обернувшись, супруга усмехнулась. – Ты же ее все время напеваешь, вот я и запомнила…

Слышишь, Жанна, Жанна…

– О! Кажется, уснула… Любит она твои песни… Фекла! Эй, Фекла, – стараясь не разбудить, Ксанфия осторожно передала дочку няньке. – Арсений как, спит?
– Спит, госпожа. Набегался вчера, наигрался. Да и что ему сейчас делать, время‑то позднее!
– Скорей уж, раннее, – повернув голову к окну, улыбнулся Алексей.
Светало. Золотисто‑розовая заря уже окрасила половину неба, и такой же розовой стала бухта Золотой Рог, полная кораблей объединенного – генуэзско‑византийского флота. Могучего флота! Пробиться в гавань у турок просто не было никаких шансов. Да и не стали б они пробиваться, не до того было: южные турецкие вилайеты внезапно атаковали египетские мамлюки, с востока угрожали войска Джихан‑шаха, в море господствовали родосские рыцари и ромейские каперы. Да и в самой армии турок было очень и очень неспокойно. Дисциплина давно упала, и султан Мехмед ничего не мог с этим поделать. Сколько голов не рубил – это вызывало не страх, а лишь глухой ропот. К тому же совсем недавно был раскрыт очередной заговор янычар! Ох, не очень‑то любили эти воины выскочку‑мальчишку – султана. В общем, проблем у турок хватало – не до Константинополя стало. По крайней мере – пока.
И все же… Сегодня наступил уже как раз тот самый день… тот, когда неисчислимое войско Мехмеда ворвалось в город. Грохот бомбард, черный, застилающий небо дым, огни пожарищ. И визжащие от радости победители – турки. Султан, въезжающий на белом коне в храм Святой Софии, насаженная на турецкое копье голова императора Константина… и голова сына… Арсения, Сеньки… отрубленная голова…
Господи!
Протокуратор, застонав, помотал головою.
– Что с тобой, муж мой? – Ксанфия ласково обняла его за плечи. – У тебя сейчас было такое лицо… Словно ты потерял самых близких людей!
– Ксанфия… – притянув к себе супругу, Алексей нежно поцеловал ее в шею. Потом – в губы… Еще и еще…
Руки его скользнули вниз, к подолу тонкой туники…
О как забилось женское сердце!
Вот уже туника полетела на пол, явив нарождающемуся дню прекрасное в своей наготе женское тело, вот уже…
– Дверь, – улыбаясь, прошептала Ксанфия. – Дверь‑то закрыть бы…
Алексей лишь отмахнулся:
– Да ладно…
И притянул к себе жену, и обнял… крепко‑крепко…

А потом целый день провел на ногах! Ну почти целый день. Если уж совсем честно – то до полудня.
Сперва устроил небольшой разнос своим подчиненным – старшим тавулляриям Луке и Леонтию – за то, что упустили знаменитого вора Романа Родинку, вот уже второй год буквально терроризировавшего рынок Артополион. Вывести на Романа должна было одна женщина, его бывшая подружка. Должна была, но почему‑то не вывела… Значит, плохо с ней поработали! Что и говорить – плохо!
– Ох, парни! – строго взглянув на близнецов, протокуратор махнул рукой. – Сегодня встречаюсь на стене с базилевсом. Не дай бог, спросит про Романа… Даже не знаю, что и сказать?
– Да не спросит, – неожиданно улыбнулся Лука. – Даже не вспомнит. Сегодня ж взрыв!
– Взрыв… – Алексей нервно передернул плечами. – Вот то‑то, что взрыв. Не получилось бы с ним, как с Родинкой!
И искоса оглядел молодых людей. Не пропадут ли? Не растворятся в воздухе? Нет, вот они. Оба. Живы…

Зубчатые серые башни величественных турецких крепостей угрожающе высились друг против друга на обеих берегах Босфора. На азиатском – Анатоли‑Хиссар, на европейском – Румели‑Хиссар. Словно клыки дракона, словно ядовитые зубы змеи, они угрожали всему. Любому, входившему в пролив кораблю. Бельмо на глазу империи! Налившиеся гноем фурункулы.
– Ну? – поправив пурпурный плащ, базилевс оперся на парапет и внимательно посмотрел на маячившие в утреннем тумане башни. – Что‑то я не вижу обещанного праздника. Что, еще не пора?
Алексей закусил губу. Пора уже было, пора, давно уже пора. И что же? И – пока – ничего. Неужели Жак Керр, с недавних пор – комит финансов империи – выделил на это дело недостаточно средств? Да нет, не должен бы – Керр человек понимающий. Тогда, может быть, люди султана проявили сметку? Может…
Тревожные мысли протокуратора нарушили два взрыва, прогремевшие один за другим. Взрывы были такой силы, что даже здесь, в отдалении, заложило уши! Багровое, с чернотой, облако поднялось над крепостью Румели‑Хиссар. Башни ее – серые угрюмые башни – вдруг приподнялись, словно бы очутившись на миг в невесомости. Приподнялись – и тяжело, с грохотом, оплыли вниз, в море!
И та же самая картина произошла с крепостью Анатоли‑Хиссар!
– Ну, теперь вижу, на что ушли средства, – довольно произнес император. – Ядовитые зубы, наконец, вырваны! Все к этому причастные достойны награды, так, господин протопроедр?
– Прото… – Алексей похлопал глазами.
– Да, да! Полагаю, вы вполне достойны этого звания, господин Пафлагон! Устроить такой прекрасный фейерверк! Поистине это знамение. Да‑да, знамение! Теперь‑то уж все увидят, поймут… – Потерев руки, император направился к лестнице. На полпути вдруг замедлил шаг, обернулся. – Да, а как там дела с тем бандитом, Романом Родинкой? Поймали уже?

Солнечный ясный день, почти уже летний, жаркий… Отпустив служебную повозку, Алексей нарочно прошелся пешком по набережной, с наслаждением подставляя разгоряченное лицо свежему морскому ветру. Рядом, пробегая, громко кричали разносчики воды и мальчишки, продававшие жареную рыбу. Тут же, в тени городской стены, расположились торговцы всякой съестной мелочью – лепешками, маринованными оливками, рыбой.
– Купите латук, господин! – одна из торговок вдруг улыбнулась.
Юная рыжеволосая девушка с большими глазами. Девушка казалась знакомой… Ну конечно!
– Анна!!! – бросившись к девчонке, Алексей порывисто схватил ее за руки. – Анна!
– А… Алексей! – Анна сверкнула глазами и испуганно обернулась. – Турки! В городе турки…
И вдруг осеклась… Вот тут же! Словно бы очнулась от кошмарного сна.
Недоумевающе посмотрела на протопроедра:
– Вы хотели купить латук, господин?
– Латук? Да‑да… именно латук.
– Я вам заверну.
– Нет, не надо. Я беру всю корзину.
Алексей с улыбкой отсчитал деньги.
Девушка тоже улыбнулась, показав белые зубки:
– Спасибо вам!
– Тебе спасибо, Аннушка.
– Откуда вы меня знаете?
– Видал… ты ведь частенько здесь торгуешь?
– Да. У моих родственников огород в Галате.
– Удачи тебе, Аннушка.
– И вам! Это хороший латук – вы не пожалеете.
– Надеюсь…
Помахав девчонке рукой, Алексей, насвистывая, отправился домой, к любящей супруге и детям. И не было никакого штурма! Никаких янычар!
Новоявленный протопроедр взглянул в синее бездонное небо и улыбнулся – хорошо!..